Мне пришлось воспользоваться всей своей властью над Палузи и его охотниками, которые страшно ругались и не соглашались на этот шаг. Если ты помнишь, Прозерпина, Голован убил двух их товарищей, и, пока мы спорили, стоит освобождать его или нет, один из пунийцев чуть не перерезал монстру глотку. Мне пришлось заслонить его своим телом, чтобы этому помешать. В тот момент Голован был похож на грязный мешок: он сидел со связанными за спиной руками, избитый и однорукий.
– Когда он вернется к своим, – пытался убедить меня Палузи, – он расскажет им, что нас всего восемь мужчин и одна женщина.
(Бальтазар совершенно справедливо не считал моих носильщиков мужчинами, Прозерпина, потому что они были рабами.)
– Именно этого я и хочу! – ответил я. – Голован видел, как один из нас в одиночку убил пятерых тектонов. И он расскажет об этом своим соплеменникам, которые не знают, что мы не все такие, как Ситир. Неужели ты не понимаешь? Они будут осторожнее, и это даст нам драгоценное время до того момента, пока мой отец не начнет действовать.
Но я ничего не мог добиться, они меня не слушали. В конце концов я понял, что пунийцы жаждали не доводов или объяснений, а мести. Ничего лучшего я придумать не смог, а потому одним рывком стащил с тектоника плотно облегавшие его штаны, упругие, точно змеиная кожа. У него не было члена, зато был задний проход. Я сказал Палузи:
– Он в твоем распоряжении, действуй!
Мое предложение показалось ему таким неожиданным, что немного усмирило его ярость.
– Ты хочешь убить его или причинить ему боль? – объяснил я ему свое предложение. – Что ранит его сильнее? Моментальная смерть или необходимость вернуться к соплеменникам обесславленным и униженным?
И они его изнасиловали. Сначала Палузи, а потом по очереди все четыре охотника, которые выжили после встреч с врагом.
Видела бы ты, Прозерпина, как он смотрел на меня, пока охотники трахали его один за другим. Да, он не сводил с меня своих круглых глаз, которые постепенно наполнялись ненавистью, как мешки на мельнице – мукой. Это было отвратительно, низко и гнусно, не буду с этим спорить. Но стратегия руководствуется не этикой, а поставленными целями. К тому же лучшего обращения Голован не заслуживал.
Когда мы развязали его и показали жестами, что он может отправляться восвояси, тектон сначала не верил, что мы даруем ему жизнь и свободу, а потом пошел в сторону Логовища Мантикоры. Его раны причиняли ему такую боль, что Голован шагал медленно и сильно хромал. По внутренней стороне его бедер текли ручейки синей крови. Сделав несколько шагов, он остановился, обернулся, поднял левую руку вверх и, указав на меня своей культей, бинты на которой были испачканы запекшейся кровью, произнес нечто похожее на мое имя, как той ночью в пустыне:
– Мааарррк.
Потом он ударил себя культей в грудь и сказал:
– Нестедум.
Наконец-то он назвал мне свое имя. Но это было не просто имя, а еще и клятва в вечной ненависти, и жестокая угроза. Я не сообразил, что ему ответить, чувствуя лишь, как страх пронзает мою грудь, точно копье. Палузи нашелся первым.
– Вали вон отсюда, вонючая бобовая голова! – закричал он.
Бальтазар бросил в него камень, охотники последовали его примеру, а Голован, которого теперь, наверное, следовало называть его настоящим именем – Нестедум, двинулся вперед под градом камней.
– Любопытно, – заметил Палузи, когда тектоник оказался достаточно далеко. – В пуническом языке сочетание «несте дум» имеет смысл.
– Неужели? – спросил я, хотя этот фонетический казус меня не слишком интересовал. – И что же оно означает?
– Кровопийца.
На следующий день тектоники сменили тактику. Из Логовища Мантикоры появилась сначала первая группа из восьми солдат, а через некоторое время – вторая. Оба маленьких отряда двигались на небольшом расстоянии, чтобы иметь возможность прийти на выручку друг другу. Если бы одна группа подверглась нападению, вторая пришла бы ей на помощь, а сражаться с шестнадцатью вооруженными тектониками было не под силу даже нашей Ситир.
Обе группы двигались по спирали, тщательно и дотошно прочесывая все пространство вокруг Логовища Мантикоры. Как и следовало ожидать, очень скоро они обнаружили пятерых своих соплеменников – мертвых, обнаженных и безоружных. Они забрали пять трупов и вернулись к своему лагерю. То, что они сделали потом, Прозерпина, вообразить заранее было невозможно.
Мои учителя заставляли меня читать произведения Геродота[50] и прочих авторов, которые описывали необычные традиции заморских стран, в том числе погребальные обряды. Но какими бы ни были верования и происхождение разных людей, все они по-своему воздавали почести умершим. Даже самые убежденные атеисты в Греции следовали определенным ритуалам. Так вот, тектоники поступали иначе.
Они утащили своих мертвых сородичей к Логовищу Мантикоры, подвесили их на деревянные распорки, словно туши телят, и стали срезать с трупов куски мяса. А потом они стали есть плоть своих товарищей, сырьем! При этом тектоники не казались слишком голодными, они просто грызли и жевали это мясо, как любую другую пищу.
