– Вернувшись, я обнаружил, что он любит другого человека, с которым мне никогда не сравниться.
С этими словами он спрятал лицо в ладонях и заплакал в свете пламени нашего ночного костра. «Вот так Сервус!» – сказал я себе. Прямо у меня под носом этот раб строил свои секретные планы и крутил тайные интрижки. Второго такого пройдохи не сыскать.
К нам подошла Ситир и обняла Куала, чтобы его утешить.
– Не плачь, милый Куал, – прошептала она ему на ухо.
Меня удивило, что ахия при желании могла быть такой нежной, но Куал продолжал безутешно плакать.
– Я прикажу выпороть Сервуса, – проворчал я.
– В таком случае, – заключила Ситир, – ты станешь первым в мире человеком, которому удалось разрешить любовный спор при помощи кнута.
Я посмотрел на эту пару и позавидовал Куалу и тому, как обнимала его ахия. В слабом свете маленького костра Ситир, проявившая такую нежность к другому человеку, казалась мне еще желаннее. Я попытался скрыть свои чувства, хотя прекрасно знал, что ахия без труда могла их прочитать.
– Впрочем, все это уже не имеет никакого значения, – сказал я, чтобы сменить тему разговора. – Завтра в это время мы все будем мертвы. Я жалею только о том, что нас не может быть больше, – добавил я скорее для самого себя, чем для них.
Меня удивило, что на этот раз Ситир вдруг со мной согласилась:
– Это правда. Нас слишком мало.
Она поднялась во весь рост и направилась к большому камню, по форме напоминавшему короб. Забравшись на него, она села в странной позе, так что казалось, что ее тело срослось с каменной глыбой. Я наблюдал за ней со своего места у костра, когда появился Сервус.
– Чем она теперь занимается? – спросил я его.
– Она зовет сюда всех ахий, которые могли оказаться в этих краях, – сказал он.
– Неужели? – засмеялся я. – Что-то я не слышу никаких криков.
– Ты их не слышишь, но, возможно, они дойдут до слуха других ахий, если только они находятся где-нибудь поблизости.
Я уже знал, что спорить с ним на подобные темы бесполезно, поэтому промолчал, но по-прежнему не мог отвести от нее взгляда. Ее тело в потоках лунного света меня восхищало. «Давай, Марк, тебе здесь подвластны все, а завтра ты умрешь. Что тебе мешает воспользоваться своими привилегиями?» – сказал я себе немного погодя, встал и пошел к камню, где сидела Ситир.
Я решил начать издалека:
– Надеюсь, что на твой зов откликнется множество ахий. Наверное, за время твоей учебы и во время прежних походов ты познакомилась с великими воинами. – Я подсел к ней как бы невзначай и продолжил: – А скажи, кто из них одерживал больше побед?
– Терпение, – таков был ее философский ответ.
– Сейчас я тебя поцелую, – сказал я, – и нам обоим это доставит большое удовольствие.
Ха! Ха и еще раз ха! Меня до сих пор разбирает смех, Прозерпина! Как можно было вообразить, что я смогу заняться любовью с ней, с ахией, просто принудив ее к этому! Как такая глупость могла прийти мне в голову?
Когда мои губы уже готовились прикоснуться к ее рту, я замер на месте. Что-то мне подсказывало: эта женщина вполне способна откусить мне язык. И прямо на глазах у всех, потому что, посмотрев по сторонам, я увидел всех обитателей нашего лагеря. Все следили за мной: сотня рабов Эргастера, Куал и Сервус. И все видели, как мой поцелуй повис в воздухе.
Какой конфуз, Прозерпина! Как глупо я поступил! Поцеловав ее, я мог получить хорошую трепку, а отказавшись от своей затеи – потерять престиж. К счастью, я вырос в самом хулиганском районе Рима.
Я воздел руку к небу, словно моля Юпитера о терпении, и завопил мелодраматичным тоном, чтобы меня слышали все:
– Нет, о женщина, нет! Мне тоже хотелось бы утолить наше желание, но мои обязательства перед Республикой важнее! Усмири свою страсть!
Я встал и зашагал широким шагом обратно в лагерь.
Видишь ли, Прозерпина, любовь, как и юмор, может быть весьма циничной. Но я был так рассержен и разъярен, что, проходя мимо Сервуса, прокричал возмущенно:
– Ахий, очевидно, не обучают сдерживать пыл своих гениталий!
Конец Света, Прозерпина, сгущал трагические краски. И комические тоже.
Я уединился в своем паланкине и сто раз перечитал краткое послание Цицерона. Иногда, Прозерпина, самые великие умы соседствуют с мозгами праздными и пустыми. Дело в том, что мой отец воспользовался представившейся возможностью и приложил к своему письму еще одно. Мне его написал мой добрый друг Гней Юний Кудряш. Когда я читал его в ту ночь и в тех обстоятельствах, мне казалось, что оно написано из иного далекого мира, еще более непонятного мне, чем мир тектоников.
