Затем я отправился к левому крылу, в третий корпус, где находились тюремные камеры. Зашел в ту, куда меня заключил Вуйкович в надежде, что я его исповедаю. Через маленькое окошко увидел кусочек голубого неба, которое в ту пору было хмурым, осенним. И снова услышал слова палача:
– Отец, я хочу, чтобы вы меня исповедали, нет мне покоя…
И вновь слышал свой ответ:
– Нет! Я никогда не соглашусь! Место пыток не годится для того, чтобы проводить в нем возвышенный, богоугодный обряд…
Вновь на меня пахнуло сыростью тюремных стен. Вновь заскрипела дверь, но теперь ее открывала и закрывала моя рука, а не рука надзирателя или того самого злодея. Теперь я могу сколько угодно открывать и закрывать эту дверь, могу сам входить и выходить. Я повторил это несколько раз. Лег на дощатую койку и посмотрел на потолок. Потом встал и вышел.
Я пришел на площадь, где происходила перекличка. Вокруг себя снова видел измученные лица: Борисава Гавриловича, пекаря из Гучи, Петрония Пайовича из Турицы, Владимира Цикича из Граба, Божидара Кочовича из Лиса, Тодора Зелёвича из Тияня и многих других. Все они остались в общих могилах в Яинцах, а может, их пепел развеян над Маутхаузеном. Я хотел бы остаться дольше, но мое время истекало. Я вернулся к воротам и спросил охранника:
– Ты не знаешь, что стало с Вуйковичем?
– Не знаю, а кто это?
– Ты не слышал про него?
– Нет.
– Тем лучше для тебя! – сказал я ему, махнул рукой и ушел.
Посреди улицы я остановился и сказал себе: «Йован, ты должен попасть в Яинцы! Ты не можешь этого избежать!» Я пошел по дороге, по которой в течение четырех лет полные грузовики людей увозили на смерть. Я двигался по той же дороге, что и два года назад, только теперь пешком. Я шел поклониться теням своих друзей.
Путешествие мое затянулось. Наконец я дошел и остановился. Не было нигде никого. Я был один, и сотни тысяч мертвецов в земле вокруг меня. Мне казалось, что я вновь слышу вопли цыган, отчаянно цепляющихся за жизнь, вновь вижу колонны евреев, безмолвно уходящих на смерть, фольксдойче Эугена на каменном возвышении, доктора Юнга, который отмечает сердце на груди приговоренных, карательный отряд, готовящийся к расстрелу, слышу возгласы протеста моих земляков из Драгачева! Сышу, как кричит Дмитар Василевич: «И мертвые мы будем сильнее вас, гады!» И голос Якова Живковича: «Бегите, люди!»
Я вошел в деревянный барак, в котором мы ждали своей очереди на расстрел. Тот, в котором мы прощались друг с другом и прощали друг другу грехи. Тот, в котором мы вместе читали «Отче наш» и где я отпевал еще живых людей.
Я подошел к линии огня, откуда в нас стреляли. Поднялся на бруствер над засыпанными рвами с телами. Летний день, в траве стрекочут цикады, над Авалой кружит стая птиц. А я слышу команду фольксдойче Эугена: «Fojer!» и вижу, как падают тела, как скошенная трава. И опять крик Дмитра Василевича: «Псы! Напейтесь сербской крови!»
Но тут, доктор, я понял, что что-то не так. Могилы были раскопаны, тела отсутствовали. Позже я узнал, что когда немцы поняли, что наступает их конец, чтобы уничтожить следы своих преступлений, приказали извлечь трупы убитых и сжечь их.
Я набрал букет полевых цветов и положил их на могилу, в которую когда-то зарыли моих товарищей. Снял шапку, перекрестился и поцеловал землю, впитавшую их кровь. В мыслях я видел себя в шеренге обреченных, со связанными руками. Я вновь почувствовал на своей груди руку доктора Юнга, которая нащупала мой крестик.
Я стал на то место, где все мы замерли в ожидании пули. И начал говорить все громче, пока не перешел на крик:
– Братья мои, сербы, евреи, цыгане и все остальные! Господь видел ваши жертвы, и Он…
Вдруг кто-то оказался у меня за спиной и прервал мою речь. Я оглянулся и увидел человека в форме, с ружьем на плече.
– Что ты вопишь, как полоумный? – заорал он на меня.
– Я не кричу, я моюсь Богу за души погибших, мирно объяснил я.
– Какая еще молитва? Здесь запрещено ходить.
– Кто ты такой, чтобы запретить мне стоять на месте, где я сам стоял когда-то под немецкими пулями? я заговорил уже более резко.
– Тебя не касается, кто я. Приказываю тебе немедленно убираться отсюда! Я охраняю этот мемориал, он говорил уже более спокойно.
– От кого охраняешь? От ветров и птиц?
– Старик, не шути со мной! Я позову милицию! он снова перешел на крик и скинул ружье с плеча.
– Зови! Я не двинусь с этого места, святого для меня! – тоже криком ответил ему я.
– Еще как сдвинешься! Давай отсюда, или я буду стрелять! – с этим возгласом он направил на меня оружие.
– Стреляй! – закричал и я. – На этом месте немцам не удалось меня убить, так пусть я погибну от руки тех сербов, что пришли к власти.
– Ты оскорбляешь народную власть!
– Что это за власть, если она готова свой народ убивать ни за что!
– Сейчас ты дождешься! – сказал он и быстрым шагом удалился к подъездной дороге.
Я понял, что ничего хорошего для меня не предвидится, но не был готов так просто уйти. На всякий случай я отломил кусочек отцовского черепа. Вскоре подкатил джип и остановился рядом со мной, из него вышли два милиционера и давешний охранник.
