– Предъяви удостоверение личности! – сказал один из них грубо.
– У меня его нет.
– Почему нет?
– Отняли у меня в лагере в Банице.
– Какие документы есть?
– Только это, – сказал я и показал номер на руке 54821.
Он замолчал и посмотрел на меня.
– Еще вот это, – я протянул ему отпускное свидетельство из Мауххаузена.
– Ну и зачем ты здесь нарушаешь тишину? – он вновь поднял голос на меня.
– Я просто молюсь за своих погибших друзей.
– Кто тебе это разрешил?
– Господь Бог!
– Какой еще Бог? А ну-ка, свяжи ему руки! – приказал он охраннику.
Мою торбу с головой отца взял милиционер. На руки мне надели наручники. Посадили меня в джип и повезли. Не знаю, куда мы ехали, но поездка длилась долго. Один из них вытащил из моей сумки отцовскую голову и спросил:
– Чья это голова?
– Моего отца.
– Где ты ее взял?
– В Ашахе.
– Хватит разговоров, – сказал второй милиционер, сидевший за рулем. – Все это он будет объяснять там, где положено.
Наконец мы остановились, меня вывели из джипа, и я понял, что мы находимся на центральной белградской площади Теразие. Оттуда меня пешком провели на улицу Князя Михаила, завели в обширный двор и через какой-то проход втолкнули в большой подвал. В нем оказалось множество людей. Среди них я обнаружил Обрена Драмлича, который мне очень обрадовался. Здесь было много людей с номерами на руках, возвращающихся из разных концентрационных лагерей.
Обрен объяснил, что мы в тюрьме органов безопасности, а этот подвал находится под так называемым универмагом Митича. Мы провели в нем конец дня и последующую ночь. Нам дали поесть какие-то консервы и по куску хлеба. Торбу мне вернули.
На следующий день меня привели для разговора с офицером госбезопасности в комнату, на стене которой висел огромный портрет Йосипа Броза Тито. В отличие от предыдущих, этот обращался со мной гораздо учтивее.
– Откуда вы прибыли? – спросил он меня.
– Из Маутхаузена.
– Что вы делали в Яинцах?
– Пришел поклониться своим погибшим друзьям, с которыми меня привезли туда на расстрел.
– Тогда почему же вас не расстреляли?
– Вуйкович не дал, он отправил меня в Маутхаузен.
– На территории мемориального комплекса Яинцы вы мешали выполнению служебных обязанностей должностному лицу.
– Не я ему мешал, а он мне.
– Что вы хотите этим сказать? Чему он мог помешать?
– Моей молитве за упокой души павших товарищей.
– Кто вас туда послал?
– Никто. Это была моя человеческая и религиозная обязанность.
– Почему религиозная?
– Потому что я священник.
– Ах, вот оно что! – сказал он, глядя мне прямо в глаза, и сразу же переменил отношение ко мне, теперь он обращался только на «ты». – Что у тебя в сумке?
– Голова моего отца.
– Откуда она у тебя?
– Из лагеря Ашах в Австрии, где он умер в 1916 году.
– Как ты можешь доказать, что это действительно голова твоего отца?
– Бог мне свидетель.
– Есть ли у тебя более надежный свидетель, чем Бог?
– Надежнее нету, Он все видит и все знает.
В этот момент в помещение вошел еще один офицер госбезопасности и стал слушать, как меня допрашивают. А первый продолжал:
– В каких рядах ты воевал перед заключением в лагерь?
– Ни в каких…
– Ты не был с четниками?
– Нет.
– Это мы сможем легко проверить, – вмешался второй.
– И насчет этой головы мы проверим, – сказал первый. – Кто может гарантировать, что это не голова одного из наших борцов?
– Но ведь видно, что эта голова тридцать лет пролежала в земле, – я надеялся сохранить отцовскую голову.
– Ничего не видно, на ней это не написано. Голова останется у нас для исследования.
– Эта голова для меня имеет огромное значение, прошу вас ее вернуть.
– Посмотрим.
– Вы можете мне объяснить, почему меня в Яинцах заковали в наручники, как будто я преступник? спросил я их.
– Мы должны быть жесткими при сведении счетов с внутренними врагами.
– Но я не враг своему народу.
– Это еще надо доказать, – сказал второй.
– Уведите его, – приказал первый двоим солдатам, ожидавшим за дверью.
Меня вернули в подвал, где я провел следующие семь дней и семь ночей. За это время не раз прибывали новые задержанные, а старые уходили и не возвращались. По тюрьме прошел слух, что они сражались вместе с четниками. Уходившие знали, что их ведут на расстрел, прощание с нами, остающимися в камере, было мучительным.
Однажды вызвали Обрена. Обвинили его, что во время войны он был в рядах четников Драгачева под командованием Милутина Янковича. Обрен упал ко мне на грудь и заплакал, как ребенок:
– Отец, невиновным ухожу на смерть. Два немецких лагеря пережил, а теперь убьют свои же.
– Я буду молиться за твою праведную душу, если только не пойду вслед за тобой, – обещал ему я.
– Навести мою семью, расскажи им обо всем, что нам довелось пережить, и как я пострадал несправедливо.
– Обязательно, Обрен, брат мой! Твою невинную жертву Бог видит так же, как и все другие! – я вытер слезы, которые проливал по своему товарищу, прошедшему вместе со мной столько испытаний.
