— Всему виной эта чумная придурь, что пошла с Пикколомини, и она нам ещё отрыгнётся, — голос Сеттильяно неожиданно сел. Он заговорил тише, с горьким надломом. — Когда в помещениях папского дворца слышишь скабрёзные анекдоты о монахах, когда всюду дурная самодеятельность в догматике, ересь о какой-то доброй природе человека, о ценностях разума, самопознании и значимости наук — чего ждать? Без Бога мы пусты и наги. Самопознание же вскрывает лишь нашу нищету и тщеславие, и ведёт к отвращению к самому себе… — Он тихо вздохнул. — Сегодня в скабрёзной шуточке, в критике священного текста больше зла, чем в этих тупых лютеранах. Из душ уходит Бог, вот в чём ужас. Человек, равный Богу… Глупцы. И где же они его увидели-то? — пробормотал он чуть тише, чуть покачиваясь.
Епископ понимающе вздохнул. Он тоже презирал новоявленных гуманистов. Эти смешные гордецы, вроде щенка Мирандолы, искренне убеждённые в нелепой сказочке о человеке, «мере всех вещей», что они знали о человеке? В гордыне своей считающие себя богами, но заканчивающие свой путь мерзейшими содомитами или отъявленными распутниками, зияя ещё при жизни чёрными провалами носов и заживо сгнивая от французской заразы, это они-то учат о равенстве человека Богу?
Кардинал тем временем вернулся к причине своего приезда.
— В эти нелёгкие дни Церкви предстоят новые испытания. От доминиканцев курия ожидает новых людей, чья святость будет бесспорна и чья честь не уронит достоинство Святой Инквизиции. Нужны люди истины и чести. Я понимаю, что прошу невозможного, но…
Да, он просил невозможного. Чума, пронёсшаяся по земле, уничтожила цвет духовенства — лучших и мудрейших. Они хоронили мёртвых и падали вслед за ними. Церкви опустели, пришлось набирать невежественных глупцов из провинции, просто выживших, рукополагать и отправлять в храмы. Они принесли с собой сотни заблуждений своей деревенской темноты, но кому их было просвещать? Следующие поколения были не лучше, ибо их учителями были те самые невежды. Прошло уже почти два столетия, а Церковь все ещё не может оправиться от удара…
Стоило Сеттильяно перевести дыхание, как епископ, подойдя к боковой двери, тихо распорядился:
— Позовите Иеронима. — Епископ повернулся к легату и развёл руками. — Если этот не подойдёт, то, право, не знаю, кто и нужен Его Святейшеству.
Сеттильяно усмехнулся — презрительно и недоверчиво. «Не подойдёт…» Неужто ему покажут святого? Это в эти-то бесовские времена? Ведь подлинно последние дни настали, и снял Ангел шестую печать, и вот, солнце стало мрачно как власяница, и луна как кровь…
Тут, однако, тяжёлые мысли кардинала прервал скрип приоткрывшейся двери, и у храмовой колонны из темноты появился монах в длинном чёрном плаще.
— Брат Иероним, — представил его Дориа, — в миру Джер
Епископ не успел договорить, как поражённый громким именем Сеттильяно жестом остановил его. Легат молча взял канделарий[3], медленно приблизился к монаху и откинул с его головы капюшон. В изумлении отпрянул и замер, подняв тёмные, изломанные посередине брови. Нервно сморгнул. Это… это что?
Густые смоляные волосы стоящего перед ним монаха обрамляли лик возвышенный и одухотворённый. Такой красоты в мужчине кардинал не видывал отродясь: ангелы на храмовых ватиканских росписях и те казались поблеклее. И, кажется, он уже видел это лицо…
Ну да, конечно, вспомнил вдруг Сеттильяно. Перед ним мелькнул притвор старой церкви и ниша жёлтого камня. Конечно. Это было в монастыре Святой Екатерины на Синае, где он был с папской миссией. Архангел Михаил. Да, тот же лоб, белый, как паросский мрамор, стекавший в чеканный нос, тот же едва заметный изгиб тонко очерченных губ, и необычайно живые, огромные, потаённо мерцавшие глаза. Даже гладко выбритый подбородок был также искажён крохотной выемкой. Будто с него писали, ей-богу…
Кардинал чуть отодвинулся и теперь заметил, что, несмотря на ангелоподобие, в провалах скул и твёрдом взгляде монаха проступало что-то неотмирно спокойное, уверенное в себе и даже дерзкое. Но и заметив это, Сеттильяно ещё несколько минут смотрел на Вианданте, словно заворожённый. Однако ещё через пару минут легат сумел преодолеть чары, и тут же, разозлившись на себя за невольно проступившее восхищение, кое он вовсе не собирался демонстрировать, отрывисто приказал:
— Spogliarsi nudo[4].
«А вот мы сейчас поглядим, чего на самом деле стоит этот ангелочек», пронеслась в голове легата изуверская мысль. Он ядовито усмехнулся, предвидя, что произойдёт.
Империали же на приказ раздеться не обнаружил ни замешательства, ни удивления, лишь повернул голову к епископу Лоренцо. Тот торопливо и испуганно кивнул. Тогда монах развязал шейные шнурки, сбросил плащ и белую тунику на пол, методично снял кожаный пояс с чёрным шнурком чёток, спокойно переступил через ворох тряпья и предстал перед Сеттильяно совершенно нагим, напомнив тому Давида с пращей — знаменитую флорентинскую статую папского скульптора из Тосканы.
