— Не могу это приветствовать, — покачал головой монах. — Можно хотеть пить, но это не повод припадать к любой луже. Конечно, жемчуг можно найти и в навозной куче. Говорят даже, какому-то петуху повезло. Но это не значит, что именно там его и надо искать. Жемчуга творятся в океанских глубинах. Соблазн знания греховен не потому, что знание греховно, а потому что сам этот соблазн — ложь. Абсолютное знание даётся лишь слиянием с Богом.
…Пока они были увлечены разговором, мысль, вдруг пришедшая в голову Дориа, заставила его преосвященство побледнеть. Знал бы заранее!.. Впрочем, время ещё было. Лоренцо Дориа робко окликнул кардинала. Можно ли ему на минуточку отлучиться, спросил он, проверить, доставлены ли любимые его высокопреосвященством вина из Абруцци и Шалон-сюр-Марна?
Занятый беседой Сеттильяно отрешённо кивнул, почти не расслышав.
Глава приората протиснулся в двери и, насколько позволяли преклонные годы, ринулся в ризницу. Там сидели и тихо переговаривались несколько монахов. Дориа влетел внутрь, едва не поскользнувшись на пороге. Сразу стало очевидно, что волновали почтенного прелата отнюдь не плоды лозы на кардинальской трапезе.
— Раздеться всем, живо! — задыхаясь, выпалил настоятель.
Монахи ответили непонимающими взглядами, но спорить не осмелились.
— Живо, я сказал! — зло прошипел Дориа, всё ещё пытаясь отдышаться.
…О Господи! Так он и думал! Только на телах троих — Гильельмо Аллоро, Умберто Фьораванти и Томазо Спенто — не было порочных следов ночных увеселений. Тело Фабьо Мандорио, на которого Дориа возлагал надежды, как на второго и лучшего, после Вианданте, претендента, до такой степени было исцарапано по плечам и спине, будто мерзавец блудил не то с суккубом, не то с самим дьяволом. Джузеппе Боруччо, коего Лоренцо был склонен считать неплохим монахом, оказался явно заражён дурной болезнью. Тела остальных чернели следами блудных поцелуев городских метресс.
Нехристи, мерзавцы, блудники проклятые! Но разбираться с негодяями было некогда.
— Аллоро, Фьораванти, Спенто! Оставаться тут и ждать вызова. А вы все — вон отсюда! — Епископ поспешил обратно.
…Его отсутствие не отяготило Сеттильяно: он его просто не заметил. Кардинал наконец позволил Империали одеться, усадил за стол и теперь непринуждённо болтал с ним. Прелату было за семьдесят, он знал жизнь и оснований полагать, что среди всеобщего распутства можно остаться чистым, у него не было. Где-то непременно должна быть червоточина, и легат настойчиво и осторожно искал её.
Что до Империали, то он, разумеется, знал, что его проверяют на соответствие должности инквизитора, и прекрасно понимал, кто перед ним. Видел и глаза папского посланника — чёрные, циничные, умные и недоверчивые. Но он наконец согрелся, обрёл всегдашнее благодушие, отвечал немногословно и правдиво. Чуть смутился лишь однажды, при вопросе, познал ли он женщину?
— Да, я не девственен, — ответил Джеронимо и после короткой заминки добавил, что, к несчастью, лишился чистоты ещё в отрочестве. С тех пор уже четверть века пребывает в целомудрии и, с Божьей помощью, верен своим обетам Христу.
— Часто ли искушаетесь?
Тут Империали ответил, не задумываясь.
— Нет, Господь хранит меня. Я занят богословием, и это отвлекает от грязных помыслов.
— Кто ваши родители?
— Мать я потерял рано, она из Бельграно, а отец — Гвидо Империали, весьма состоятельный и известный в Генуе человек. Наш дом за церковью Санта — Мария ди Кастелло, недалеко от дома Паллавичино Пескьере.
— Я, кажется, знаю эту семью. Ваш предок — Андало, анциано и консул Генуи?
Вианданте предпочёл бы не отвечать, но под пристальным взглядом кардинала всё же уточнил:
— Нет. Основатель нашего клана — Оберто Империале, сын Тартаро, чей потомок Дарио женился на Катерине ди Валенте, дочери генуэзского дожа.
Легат молча смотрел на монаха, назвавшего своей ту ветвь рода, что считала Сансеверино и Караччиоло выскочками.
— И вас отпустили в монастырь?
Джеронимо объяснил, что покойный старший брат, погибший в море, успел оставить потомство. Есть и сестра.
— Почему Империали ди Валенте стали именоваться Странниками?
Джеронимо рассказал, что, согласно семейному преданию, один из его предков, Симон Империали, отсутствовал на войне за гроб Господень так долго, что по возвращении его не узнали ни слуги, ни выросшие дети. Даже жена встретила его на пороге словами: «Мир тебе, странник…»
Тут епископ Дориа тактично вмешался в разговор и осторожно осведомился, будет ли гостю угодно поужинать, а после познакомиться с прочими претендентами, или он предпочитает покончить с этим до трапезы?
Вопрос занял ум Сеттильяно всего на мгновение. Он пожелал сначала разделаться с осмотром и отпустил Вианданте.
