Люди потеряли Бога, — и вот вакханалия демонизма, точно чума, захлестывает Империю. Дьявольские шабаши пресыщенных блудников, сатанинские мессы полупомешанных от дурманных трав ведьм, преступные деяния изощренных умов, — отныне подлинно "всё дозволено". Преследование еретиков и безбожников становится поприщем нового трентинского инквизитора Джеронимо Империали, незыблемая вера, талант следователя и незаурядный ум которого отмечены еще в монастыре. А вот женщины видят в доминиканце лишь его искусительную красоту… Между тем Империали, которому вовсе не свойственно соблазняться женским полом, перво-наперво необходимо выяснить причины смерти своего предшественника Фогаццаро Гоццано, найденного мертвым в местном блудном доме. И это преступление окажется лишь первым звеном в цепи безбожных деяний слуг дьявола. Империали предстоит пройти по девяти кругам ада распадающегося человеческого духа.Примечания автора:Это богословский роман, просто в списке жанров его нет.
Вечерний луч солнца в последний раз мелькнул за монастырской оградой и погас за колокольней церкви Сан-Микеле и грядой окрестных холмов. В глубине потемневшего коридора послышались торопливые шаги и сбившееся дыхание, и кардинал Амброджо да Сеттильяно, милостью папы Климента VII legatus a latere[1], медленно поднялся навстречу вбежавшему в зал капитулов епископу Лоренцо Дориа, провинциальному приору доминиканского ордена.
Сеттильяно мог бы встретить главу приората и сидя — но, умудрённый годами, его высокопреосвященство не унижал достоинство нижестоящих. Не унижал без нужды, разумеется. Кардинал не только поднялся, но и даже слегка улыбнулся Провинциалу, но улыбка тут же и пропала. Амброджо видел, с каким смятением смотрит на него Дориа, и в другое время беспокойство доминиканца усладило бы его — но не сегодня. Сегодня на душе было мерзко.
Епископ был бледен и тяжело дышал. Кардинал постарался нагрянуть неожиданно, но о его возможном прибытии Дориа был всё же предупреждён своим человеком в курии ещё накануне. Знал Лоренцо и цель его приезда, и сейчас, хоть и волновался, однако надеялся выйти сухим из воды. Сугубых происшествий в приорате не было, разве по мелочам что вылезет…
После кратких приветствий Сеттильяно сел и угрюмо проговорил:
— Рим весьма озабочен происходящим в Саксонии. Ересь распространяется. Завелись тайные типографии. В кёльнском, майнском, трирском и магдебургском округах на этих бесовских станках печатаются вреднейшие трактаты, возбуждающие соблазн. На свет вылезает то, что раньше не шло дальше околотка, и управы не найдёшь. — Голос кардинала был хриплым от долгого молчания. — В такое время нельзя ронять авторитет Церкви, а между тем злые языки непрестанно болтают, что все монастыри от Рима до Ломбардии давно стали блудными домами.
Лоренцо Дориа заметил яростный блеск в глазах его высокопреосвященства и чуть съёжился.
Кардинал же зло продолжал.
— И именно сейчас, в это и без того дурное время, прогремел скандал у бенедиктинок, где в пруду обнаружили десяток придушенных младенцев! Проклятые шлюхи даже не догадались упрятать свидетельства своего блуда понадёжнее! — продолжал, распаляясь, Сеттильяно. Голос его звенел гневом. — А провалившийся нос у настоятеля монастыря кармелитов в Перудже? Если золото ржавеет, что с железа возьмёшь? — Легат был уже вне себя. — Порадовали и францисканцы! У семи монахов из десяти — метрессы и орущие дети!
Епископ Лоренцо втянул голову в плечи: он знал, что дойдёт и до него. И не ошибся.
Кардинал зарычал.
— И не думайте, что ваши не заляпались! Инквизитор Гоццано найден мёртвым и где? У шлюх, в блудилище!
Лицо доминиканца окаменело.
— Что удивляться, что этот негодяй из саксонского Вюртенберга, проклятый Лютер, мутит воду своими дурацкими тезисами и тычет нам в нос нашими грехами?!
Епископ слушал подчёркнуто внимательно и смиренно молчал. Молчал, ибо понимал, с кем говорит, а вовсе не потому, что сказать было нечего — напротив. С тех пор, как Дориа стал сведущ в делах человеческих, он что-то не встречал примеров святости в Риме, — а рыба-то гниёт, как известно, не с хвоста!
Борджа со своим выблядком Чезаре не брезговал ни кинжалом, ни ядом, торговал должностями и сборами крестоносной десятины. Негодяй Фарнезе за кардинальскую шапку продал ему родную сестру, а сам живёт и поныне в кровосмесительной связи с другой своей сестрицей, а, будучи папским легатом в Анконе, бежал оттуда из-за обвинений в изнасиловании знатной патрицианки. Не надо забывать и про Пия III, имевшего не меньше дюжины детей от разных метресс! А Юлий II? Как сплетничал его церемониймейстер, тот даже на Страстной не допускал никого до обычного поцелуя туфли: не мог скрыть изъеденную сифилисом ногу! Так ещё и меценатом прослыл, отродье диавольское! Золото ржавеет! Но где оно, золото, а? Папа Лев Х, мерзавец и циник, вообще нагло заявил, что верит в басню о Христе, поскольку она даёт ему возможность хорошо жить. И это тоже не в околотке известно стало. И тоже, заметьте, покровитель искусств и опять же — сифилитик! Может, это как-то связано, а?
Сам Дориа искусствам не покровительствовал и не болел сифилисом, — и, возможно, поэтому был склонен к яростному ригоризму. Обсуждать же нынешнего Святого Отца после разрушения Рима Провинциал просто не мог: его трясло. Но все эти обуревавшие епископа горькие и злые мысли, разумеется, не предназначались для ушей легата, человека хоть и гневливого, но довольно порядочного и преданного Церкви: за это ручался агент самого Дориа в Риме, это же подтвердил и Паоло Бутиджелла, великий магистр доминиканского ордена. К тому же епископ понимал Сеттильяно: хоть рыба гниёт с головы, чистят-то её всегда с хвоста.
Между тем кардинал мрачно продолжал: