Я сжимал край стола, уже не в силах сдерживать слёзы. Стоун дала мне время. Я уже не стеснялся рыдать при ней. Моё сердце сжималось, его кололи и драли, его бросали и издевались как могли. Я даже не подозревал, что могу чувствовать такую боль. Я всхлипывал, пытался утереть лицо, все рукава были мокрыми, меня пробивала лёгкая дрожь.
Разбитое сердце? Это было не про меня.
— Я ненавижу тебя. Я тебя ненавижу. — крутилось у меня в мыслях. — Ты ответишь за то, что сделал со мной. Я ТАК ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!
Когда вернулась злость, которую я уже порядочное время не видел, мне стало легче. Это значило, что я готов действовать, что я не сдался. Хоть какая-то мотивация.
Я поднял залитое лицо на женщину напротив и сказал твёрдым голосом:
— Я расскажу всё, что захотите.
Собственно, тоже самое я сказал в тот же день на очередном собрании глав МИ6 и Лиги. До этого я сомневался. Стукачить не хотелось. Я убеждал себя, что это на благо, что погибнет очень и очень много людей, если я не помогу хоть чем-то; но больше я надеялся вымолить прощение. Так поступают мелкие сошки, соглашающиеся сотрудничать с полицией, чтобы скинуть год-другой, а может и вовсе отделаться условным. За это я себя ненавидел. Ненавидел каждую клетку. Я состоял из дерьма, которое презирал в других, и из Джима Мориарти, а точнее из установок, которые он в меня вбил.
На собраниях я стал держаться увереннее, хоть и умирал от недосыпа. Я понимал, что от меня потребуют многого. Что я видел. Что слышал. Они примутся рассматривать каждую мелочь под разными углами, особенно выделяя несостыкующиеся детали. Им так же надо точно понять, как много я знаю или как мало.
— Какую роль вы играли во всём этом? — это был первый вопрос на втором по счёту заседании.
Какую роль играл я? О, просто прекрасную. Я был тем, кого обманули, или тем, кто обманывал себя. Я покачал головой.
— Мистер Мориарти, ответьте на вопрос. — настаивала леди Смолвуд.
— Не знаю, — я так устал. — я не знаю, чего конкретно он от меня хотел. Но он посвящал меня в свои дела, в свою сеть. Может, хотел сделать из меня правую руку. Левая-то у него уже есть.
Они стали спрашивать о его окружении. Палить Морана не хотелось, на него-то я не злился, однако, у меня не было вариантов. Я поведал всё, что видел. О Себастьяне, о Ван-Дамме. Собственно, на этом имена в моей голове и кончались. На пять минут возник хаос: все присутствующие принялись обсуждать между собой что-то, может, сказанное мной, может последующие вопросы. От этого гула мой уровень тревожности возрос, и я заволновался.
— Я готов рассказать всё, что знаю. — громко сказал я.
Голоса потихоньку стихали.
— Возможно, мои показания закроют некие дыры в ваших делах. — я вдруг ощутил, как бьётся сердце. Не от ужаса, а от приятного воодушевления. — И я хочу оказать помощь.
— Мистер Мориарти, мы вас слушаем. — сказала леди Смолвуд, внимательно изучая моё лицо.
Я в который раз собрал волю в кулак и стал вспоминать по кусочкам и сценам все важные события. Начал я с, казалось бы, незначительного, типа связей в Италии (Италия вообще была чуть ли не обязательным пунктом в списках «больших» преступников мира). Далее пошёл рассказ о ячейке в Сербии. О ней я почти не знал, но всё явно пересекается с Югославской мафией.
— Значит, вот причина экономического кризиса на юго-востоке?
То, как леди Смолвуд это сказала, породило во мне знакомый ужас.
— Он может пальцем щёлкнуть и взорвать все страны НАТО. Боже, с чем я связался?
Я забеспокоился лишь на несколько секунд. Глядя на свои пальцы, я вспомнил, как они были переплетены с его. Всё казалось таким правильным и реальным…
Дальше я перешёл к проекту по объединению разведок. Это было самым крупным делом. Мне даже было любопытно как на это отреагируют присутствующие.
Я без утайки поведал о том, что Северный Союз был экспериментом. Незавершённым…
— И этим занимался я. — тихо добавил я, вжавшись в стул. Мне было не просто поднять глаза.
Леди Смолвуд пока никаких эмоций не демонстрировала, так что мне полегчало.
Я продолжил. Упомянул, что взрыв на Ратлине — лишь малюсенькая кроха ядра, которое готовится вылететь из пушки криминального мира.
Прошло больше часа, а я и не заметил. Было стыдно говорить о том, что творил я, было стыдно выкладывать всё на блюдечке, однако, медленно, но верно, камень на моей душе стал крошиться, осыпаясь в океан, что старался сгладить волны и дать островам снова увидеть солнце.
— Прервёмся?
Как и с психологом, мы кусали понемногу. Та информация, которой я поделился, оказалась весомее, чем я ожидал. Работы это, несомненно, прибавило, а может и сдвинуло с места незаконченные расследования.
Я по прежнему не смыкал глаз. Еда совсем не лезла в рот.
Майкрофт уже трижды присутствовал на сеансах со Стоун. Когда мы коснулись темы насилия и моей реакции на него, мои уши не переставали сиять красным светом. Я нехотя выдавал психологу информацию о моих чувствах, мыслях и желаниях, касательно Джима. И с ужасом предполагал, что думает об этом Майкрофт.
На собраниях он не задал ни одного вопроса. Он только слушал. И это меня убивало.
