Юра видел, как Быков быстро и четко пресекает каждую его попытку импровизации легкого игрового боя, обрубает, занимает его часть пространства на ринге, оттесняет в угол к канатам. Юра понимал неотвратимость лобового столкновения, но оно подготавливалось Быковым не спеша, хладнокровно, будто все уже предрешено. Это подавляло и завораживало. Но ты должен не уступать беде, делать все честно, как положено: только так можно изменить судьбу, только так останешься верен себе. Только так! Не бояться, самому идти вперед!
И все равно Быков поймал, — он и должен был поймать. Он приучил Юру к приему «солнышко», перед боковым ударом делал круговые размашистые движения корпусом, будто ударит то с одной стороны, то с другой, но не атаковал, только пугал. А сейчас вдруг (Быков знал, когда должно наступить это «вдруг») он бросил всего себя в резкий боковой удар в голову, так, что перчатка ворвалась, впечаталась откуда-то сверху, где нет защиты. Потом перенес вес тела на правую ногу и развил атаку в ближнем бою — все правильно, красиво, элегантно. Легким, быстрым движением отодвинулся, и правая его рука ударила в узкий промежуток между их телами точно, математически изящно. Юре показалось, будто тяжелый, наполненный песком мешок тупо, но с огромной силой ударил откуда-то из темноты зала, а потом все дернулось, качнулось в одну сторону, затем еще сильнее, так, что уже еле удерживаешься на ногах, в другую, и кажется, ринг, зал, Быков, судья — все перевернется, и надо быстрее упасть, прижаться, прижаться к спасительному полу.
Но нет, нельзя, надо стоять, надо оттолкнуться от канатов, тяжело, медленно ступая, уйти в центр ринга и не опускать, не опускать рук! Иначе засчитают нокдаун.
Мелко, противно дрожат ноги. Ощущение тошнотворности, загнанности во всем теле, в мозгу, липкий пот катится между лопаток, тяжестью набухает в майке. Нужно симулировать активность, не дать Быкову развить атаку, загонять по рингу, забить. Следить за ним, не пропустить короткий жалящий удар справа, иначе — уже не встать.
Но Быков идет вперед размеренно, целеустремленно, и под его сосредоточенностью, строгостью — как под прессом, как, наверное, под дулом револьвера, когда уже притягивается к твоему лбу темное, круглое пятнышко ствола, в котором прячутся и жизнь, и смерть, и судьба твоя, и может, все — конец, может, вот твой последний глоток воздуха, такой терпкий, такой сладкий, такой жгучий, и последний луч света, виденный тобой, ведь это грань, дальше — ничего, а то маленькое, загадочно темное отверстие ствола гипнотизирует, накатывает страхом, жутью.
Куда, куда уйти от него? Рвануться влево, вправо, обмануть, а потом… Что потом?
Не хватает одного совсем короткого мгновения, чтобы понять, что и как надо сделать, где спасение.
А удары прямые, сбоку, снизу сотрясают, пробивают защиту. Опять удар, еще, еще, еще, уже у самого подбородка, чуть ближе — и достанет, накроет, впечатается в лицо. Серии: одна, другая. Как остановить? Уже не успеть, не поймать их, только бросить тело влево, вправо, назад, уйти из-под атаки. Но Быков видит, знает, как ударить, чтобы сбить, смять, нокаутировать. И не спрятаться, не закрыться, только канаты за спиной.
Юра чувствовал в изменившемся ритме боя, в том, как перенес Быков вес тела на правую, находящуюся сзади ногу и готовит удар, видел в пластике и законченности движений, что цель уже намечена, пристреляна и только какой-то малости еще не хватает для удара последней атаки.
Опасность в каждом движении, взгляде, каждом непонятном и поэтому неожиданном изменении ситуации, в которой ты барахтаешься и которая несет и кружит тебя.
Вот, может, уже началось, и летит перчатка в том страшном, неожиданном, неизвестно откуда возникшем ударе, и очнешься лишь на полу с отупляющей, резкой болью в затылке, странным, как под наркозом, ощущением в челюсти, а ринг поплывет, поползет перед глазами, и не остановить, не собрать того, что было сознанием, честолюбием, Юрием. И никто, ничто не спасет тебя — ты один, за спиной лишь канаты.
«Нельзя бояться, — натужно, между вздохами, мысленно сказал себе Юра, — шире развернуть грудь, не сжиматься».
И тут — как нечто высшее, свободное от страстей, неоспоримое — раздался гонг.
Значит, пойти в угол. Тяжело опуститься на стул. Раскинуть руки на канаты. Вздохнуть полной грудью, на секунду закрыть глаза.
— Все хорошо, — заговорил тренер, — в конце ты остановил его. Не гонг спас — сам выстоял. Все правильно.
Он обтер губкой лицо Юры. Во рту Юры был горький, полынный привкус и во всем теле ощущение исхлестанности, боли, разочарования.
Юра встал и покачался на носках. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, ощутил, что тело его состоит из мельчайших мышц-волокон, оно раздроблено и каждая частица живет сама по себе. Каждая готова к бою, напрягается, пульсирует, и Юра понимает, чувствует любую, самую маленькую из них, но они — каждая сама по себе и поэтому разбивают, пронизывают тело нервной дрожью, и не собрать, не объединить их.
