— Ну да, в нашу, — ответил Ефим. — Это на весь район привезли. Дадут тебе в эмтеэс в одну… машин девять штук. Больно жирно.
— Обе оси ведущие, — сказал Механик. — Техника на большой!
— Обе ведущие… — повторил Помидор, не понимая, что это значит.
Между тем поезд остановился, борта платформы откинули, и первая машина осторожно, словно боясь поломать что-нибудь, съехала на грузовую платформу. Паровоз загудел.
— Ну вот и все, — оказал Ефим. — Я говорил — одну дадут.
Поезд тронулся, и ребята увидели, что платформы, груженные машинами, остались на месте.
— Отцепили! — закричал Николка. — Все нам — все машины нам?
— Чем зевать-то, побегли лучше на станцию, — сказал Петя. — Может помочь чего-нибудь надо… Люська, гляди за козами…
— А я тоже с вами…
И через минуту на опустевшем футбольном поле одиноко лежал черный мячик, дожидаясь штрафного удара, и лобастый козленок удивленно обнюхивал его.
Первый раз я очутился в Марьино в конце 1945 года. Стояла суровая зима. Березы, молоденькие елочки были одеты в морозный иней. Над домами, упираясь в бледное холодное небо, подымались белесые столбы дыма. Стояла удивительная тишина, какая бывает только в морозные дни.
И вдруг тишина рухнула. С конца деревни, где была колхозная кузница, донесся певучий перезвон железа. Звуки были какие-то необычно веселые, чистые…
Такой мне запомнилась деревушка Марьино, когда я был в ней первый раз. Колхоз в этой деревне назывался «Перелом». По заданию газеты мне надо было написать большой очерк о кузнецах этого колхоза. Я жил там долго, переговорил со многими, подружился, да так, что теперь бываю там каждый год.
«Перелом» славился кузнецами, и мне нужно было найти истоки этой кузнечной славы, найти людей, которые положили доброе начало ее.
В декабре 1942 года Александра Григорьевна проводила на фронт мужа. Теперь из мужчин в «Переломе» остались только старики. На всех участках работали женщины. И сколько работы свалилось сразу: надо готовить семена, надо ремонтировать инвентарь, вывозить на поля навоз, мастерить парниковые рамы. Но из всего этого самым тяжелым оказался ремонт инвентаря: в колхозе не было кузнецов. Секретарь райкома обещал прислать их из МТС.
Кузницу занесло снегом. Надо было ее откопать. Григорьевна назначила на эту работу Анастасию Семушкину, крепкую женщину мужского склада.
Придя к вечеру в кузницу, Александра Григорьевна уже издали увидела, что сквозь высокую снежную гору был прорыт узкий проход. Значит, Семушкина выполнила задание. Из кузницы доносились два голоса: ворчливый — Анастасии и хныкающий — ребячий. Голоса мешались со звоном железа и тяжелыми свистящими вздохами кузнечного меха.
— Ну и бестолковый! Горюшко ты мое… А еще в пятый класс ходишь, и чему только учат вас?!
— Причем тут класс? Ведь там нас не учат меха качать!
— Ладно, ладно… Бери вон тот молот.
Раздался тяжелый удар увесистой кувалды, потом дробные, прыгающие удары легкого молота, а через минуту опять тяжело, со свистом, как простуженные, задышали меха.
Григорьевна вошла в кузницу.
Рослая Анастасия Семушкина в кожаном блестящем переднике стояла вполоборота к широким дверям. Одной рукой она качала меха, а другой оперлась о бедро. От красноватых отблесков углей лицо ее казалось необыкновенно сердитым. Сын морщился, шмыгал носом и вытирал грязными руками пот. Его курносое лицо блестело, как лакированное.
Семушкина совсем и не удивилась приходу председателя. Она как будто давным-давно ждала его.
— Вот ты посмотри только, Григорьевна, только посмотри на этого мужика-помощника. Ноет: каникулы у него!
Сын зашмыгал носом:
— Вон Мишка Авдеев целый день на лыжах катается, а я чем хуже?
— Не хуже, а лучше! Вытри нос. А по Мишке не равняйся. Ну, ладно, иди, побегай.
Мальчуган стремительно выскочил из кузницы.
Григорьевна укоризненно сказала:
— А зря ты его в кузницу берешь. Бегал бы. Все-таки каникулы у парнишки.
— Ничего. На часок только взяла: попробовать это самое кузнечное дело. Не заставляла ты меня, а небось заставишь ковать-то. Из района что-то долго не едут к нам кузнецы.
— Ну разве у них только мы одни? Может и ждать не будем…
— Значит, придется ковать. Вот я и попробовала заране, как оно получается.
— Ну и как?
— А никак не получается. Сердилась, и Кольку чуть не прибила.
— Плохо, плохо…
— Добьемся. А поплакать придется. Трудно это. Не бабье дело.
Семушкина еще сама не знала, как будет добиваться. Она знала одно, что добиться обязательно надо. Неизвестно, чем бы кончилась эта попытка, кабы не дед Захар, сторож конного двора.
Вышел как-то дед Захар из конюшни и видит: шагает по заснеженной улице старик с седой жиденькой бородкой. Шагает, тяжело опираясь на толстую суковатую палку. По всему видно, что порядочно отмахал этот прохожий.
Захар Афанасьевич приложил руку к свесившемуся козырьку шапки, откашлялся и спросил старика:
— Куда путь держишь, почтенный?
Тот устало остановился, поднял свою бороденку вверх и сердито ответил:
— На кудыкину гору! Не люблю, когда кудыкают.
