Слово за слово — и завязался разговор. Потом они оказались в теплой, уютной избе Захара Афанасьевича, сидели и по-стариковски неторопливо попивали чаек.
Степан Лаврентьевич — так звали прохожего деда — резко вскидывал вверх свою бороденку, как будто хотел ею проткнуть Захара Афанасьевича, и сердито спрашивал:
— Ну вот и скажи ты мне: хорошо это или нет на старости лет тащиться в район?
— Судьба… — сочувственно вздыхал Захар Афанасьевич.
— Какая там судьба! — взмахивал рукой Степан Лаврентьевич. — Фашистские еропланы сожгли колхоз. Вот она, какая судьба! Старуху похоронил, сын на фронте без вести пропал. А я один, как перст, остался…
— Да-а… — сочувственно говорил Захар Афанасьевич. — Многие погибли. Эта чаша и наш дом не миновала…
— Нарушили мое гнездо. Начну в районе заново жизнь устраивать. А сила где? Нет ее!
На это Захар Афанасьевич опять сказал: «Да-а...» Он незаметно поглядывал на собеседника и размышлял: «Лицо белое, чистое… В достатке жил человек. По лицу смотреть — какая-нибудь интеллигенция этот старый...»
— И тебе найдется место. Специальность-то какая?
Степан Лаврентьевич осторожно опростал блюдечко, осторожно поставил его на стол и только тогда ответил:
— При моей специальности головой надо работать. Вот какая у меня специальность! Работа меня везде караулит, да руки износились. — Он поглядел на свои увитые жилистыми узлами руки и сердито спросил Захара Афанасьевича: — смогу я в семьдесят лет кувалдой орудовать?
Выцветшие глаза Захара Афанасьевича засветились. Чему он обрадовался, — Степан Лаврентьевич не понял. Захар засуетился, стал звать внучку:
— Таня! Где ты? Куда ты запропастилась?
— Да тут я. Чего стряслось-то?
— Подымись-ка на лавку. Да не сюда. Вон, к божнице. Посмотри там получше, — за богородицей «жулик» стоит.
«Жуликом» оказалась запыленная бутылка водки. Степан Лаврентьевич ворчливо проговорил:
— После чаю — и такое дело… Эх, голова ты садовая! Кто же после чаю водку пьет?
Поворчал, поворчал, но… придвинул к себе налитую стопку.
Захар Афанасьевич начал оправдываться:
— Ну совсем забыл про нее. Господи, пыли-то сколько! Один и наперстка не выпью. Обязательно компания нужна. А тут все бабы. Когда дождешься мужскую компанию!
Выпили, блаженно крякнули, и дед Захар сказал:
— Ишь, злая! Так и согревает душу!
И у них начался задушевный разговор.
Тем временем в кузнице шли свои дела. Кузнецов из МТС ждать долго, и женщины решили сами учиться кузнечному делу.
В помощь Семушкиной председатель колхоза назначила доярку Фросю, такую же крепкую, такую же ладную, как Анастасия.
Но кузнечное дело бывшей доярке было не по душе. От дыма покраснели глаза, а от стука и грохота в ушах стоял непрерывный звон. И потом, очень уж крутой характер у Анастасии Семушкиной. Ни за что выругает, столько шуму подымет, будто нивесть что натворила Фрося.
Они поссорились. Фрося отвернулась к потухающим углям и уныло тянула:
— Каторга и каторга, а не работа!
— Ну, ладно, ладно. Перестань сердиться-то, глупая! — утешала ее Анастасия басовитым голосом.
— И не перестану, и отстань ты от меня. Уйду, вот и все! То тебе, не так ударила, то тебе не так дунула. Уйду!
— Успокойся, Фросенька, ведь не со зла. Скоро весна, а нам пахать и боронить не на чем, а у меня ничего не получается. Леший его знает, как его этот самый лемех выделывать? Ты уж не обижайся. Когда я буду ругаться, так ты думай: это она сама себя ругает, а не меня.
— Да-а… Как тут подумаешь, если ты за рукав дергаешь?
— Эх, бабы, бабы! — раздался в дверях мужской голос.
Женщины даже вздрогнули от неожиданности: в дверях стоял Захар Афанасьевич и еще какой-то старик. Оба улыбались. Видимо, стояли тут давно и все видели и слышали.
Анастасия недовольно спросила:
— Чего смеетесь? Бабьих слез не видели? Давай, Фрося, берись за дело, нам на них не глядеть!
Фрося размахнулась кувалдой.
Захар Афанасьевич хотел прислониться к столбу, но просчитался, непослушные ноги понесли его к наковальне, и он чуть не угодил под увесистый удар молота.
— Будто столбик тут был, и нету…
— Столбик! Был бы тебе столбик, кабы попал под кувалду. Вон где столбик!
— Ишь ты, под кувалду! Что я, пьяный что ли? — дед отошел от наковальни на почтительное расстояние и уже издали осведомился: — Куете?
— Пляшем! — сердито ответила Анастасия. — Фроська, чего ты засмотрелась? Сроду пьяных не видывала? Качай!
— Эт-то к-кто пьяный? Я или Степан Лаврентьевич? — заплетающимся языком спросил Захар Афанасьевич.
— Оба хороши.
— Ну, п-пойдем, к-коли так, — упавшим голосом произнес Захар Афанасьевич, обращаясь к своему спутнику.
Степан Лаврентьевич упрямо выставил вперед бородку и уверенно пошел к наковальне.
— Не пойду! Я еще посмотрю, что тут такое творится.
Анастасия угрюмо пробасила:
— Картинок нету. Чего тут смотреть? Если бы смыслил что…
— Смыслил?.. Ишь какая прыткая на слова-то! А ну, бери кувалду. Чего смотришь? Бери! А ты, Захар Афанасьевич, в сторону подайся, еще качнешься — под кувалду угодишь.
Степан Лаврентьевич сразу нашел передник, как будто вчера только повесил его на это место. Он в одну минуту помолодел, цепко и уверенно держался на ногах.
