Не успев понять, чем вызван этот незаслуженный клич, я взлетел над толпой. Крепкие руки лесорубов и возчиков, которые я чувствовал всем телом, подняли меня над множеством голов, движущихся где-то внизу, подо мной, подобно бурлящей реке. Все перемешалось: небо, земля, люди. Я, как на качелях, то взлетал, то падал. Когда меня поставили на землю, все вокруг меня продолжало вертеться. И первым человеком, которого я узнал, была Весна. Мы стояли с ней плечом к плечу, почти касаясь друг друга.
Какая-то старая крестьянка протиснулась между нами, раздвинула нас руками и прошептала мне:
— Посмотри, как эта отцова дочь притиснулась к тебе. Думает, что ты ради нее приехал из Испании!
— Не бойся, — ответил я, глядя поверх головы старухи на Весну. Она тоже смотрела на меня. Что-то в ее взгляде напомнило мне юные годы, когда я был одинок, и безгранично верил людям, и требовал от них доверия к себе.
Толпа двигалась, увлекая нас. Но мы с Весной оставались все на таком же расстоянии друг от друга. Потом меня оттеснили в сторону, но вскоре мы снова оказались рядом.
Я не мог оторвать от нее взгляда и даже не встал в хоровод, боясь, что потеряю ее, если пойду танцевать. А может, я боялся, что она встанет в круг рядом со мной?
Празднество не утихало, словно в войне уже сделан последний выстрел. Как будто этот небольшой освобожденный клочок земли не был совсем рядом с дулами орудий, скрытых за соседним пригорком, и под грозящим небом, куда еще нацелен не один наш ствол. Люди, забыв обо всем, жили только сегодняшним днем, но я больше не могу делить с ними эту радость. Думаю о тропах, опутавших село, о небе, к которому поднимаю голову при каждом ударе бубна. В моей голове скрежет танковых гусениц, гул самолетов, движущиеся колонны, наступающие шеренги солдат. Я вижу, как падают люди, и меня охватывает страх, когда думаю о том, что может случиться с этим народом, в эту минуту охваченным восторгом.
И когда уже казалось, что этот день так и кончится в праздничном настроении, вдруг раздался взрыв. Толпа всколыхнулась, словно у нее под ногами подалась земля, и замерла. Песня смолкла. После второго взрыва, более близкого, плотная масса людей стала мгновенно растекаться. Огонь участился. Батальон бойцов, до этого растворившийся в скоплении людей, выстраивался на площади, готовясь выступить по приказу командира.
Весна упорно продолжала стоять недалеко от меня. Она не вздрагивала и не бросалась на землю даже тогда, когда гранаты со свистом проносились над нашими головами. Девушка не послушалась, когда я скомандовал всем: «Ложись!» Ее близость не позволяла упасть и мне, хотя, повинуясь инстинкту самосохранения, с силой притягивавшему меня к земле, я тоже должен был лечь. Весна спокойно смотрела, как люди в панике разбегаются, как ничком бросаются на землю.
С окутанного дымом пригорка продолжали стрелять. А мы вдвоем все стояли, словно не слыша выстрелов. Теперь мы без стеснения смотрели друг другу в глаза. Да и некого было стесняться — взгляды лежащих бойцов были устремлены в землю. Мне казалось, что рядом со мной стоит мой старый боевой товарищ, с которым меня связывает дружба, рожденная пережитыми опасностями. Чувствую, как во мне все сильнее разгорается желание заговорить с девушкой и как я начинаю бояться этого желания. Эта боязнь сильнее страха перед воющими над головой снарядами. «Пойми, она дочь Сильного, беги от нее, ложись, как и все другие, только не стой рядом с ней, не будь побежденным ею, как другие. Погаси в себе это желание, не дай ему разгореться!»
В этот момент я услышал:
— Товарищ Испанец, я должна с тобой поговорить. Не смеешь мне отказать.
Я сразу отметил про себя, что она обратилась ко мне на «ты».
— Не смею?
— Ни в коем случае.
— Вы меня заставляете?
— Заставила бы, если бы могла.
А она могла. Почему я должен скрывать это? Это она вынуждает меня стоять прямо, стоять под снарядами рядом с ней.
— А если бы у вас была такая сила?
— Мы бы поговорили.
— Посмотрим.
— Посмотрим, — повторила она. — Мое желание никогда не исполняется, если я слышу такой ответ.
— Возможно, на этот раз исполнится. Как видите, мы уже разговариваем.
— Нет, это не разговор. Ты стесняешься. Я тебя понимаю. Боишься, что скажут люди. Дочь Сильного… Можно ли здесь что-нибудь изменить? «Отцова дочь», ты же слышал.
— Могу ли я здесь что изменить?
— Думаю, ты единственный, кто это может сделать. Люди любят тебя.
— Их дружба мне дороже всего. Их доверием я не пожертвовал бы ни за что на свете.
— А я имею право на дружбу?
— Конечно. Только смотря на чью.
— Об этом-то я и хочу говорить с тобой.
— Нас никто не должен видеть вместе.
— Понимаю.
— Но когда нам разговаривать? Возможно, вечером мы уйдем отсюда.
— Тогда и я иду за вами.
— Лучше — с нами, — сказал я шутливо.
— Как раз этого я и хочу.
— Ладно, что-нибудь придумаю, чтобы поговорить с тобой.
Заметив, что на нас смотрит один из бойцов, мы отвернулись друг от друга и разошлись.
