Сегодня она не стала заниматься с людьми. Сразу после утренней поверки распустила отделения на отдых. И — вскоре сама ушла из лагеря, оставив за себя Тимофея.
…Базар на Соборной площади был в полном разгаре, когда Настя добралась с попутными подводами гончаров и вереницами молочниц в город. Спекулянты торговали привезенным из Ростова сахаром, отвешивали соль — редкость во время гражданской войны. Бойкие деникинские интенданты сбывали местному населению заморскую обувь, военные френчи и бриджи. В руках шуршали радужные кредитки всех южных правительств — от Дона, Кубани и Терека до Особого совещания.
После лесной глухомани все здесь казалось Насте диковинным, все удивляло и настораживало. Она не спеша, будто еще занятая делом, выбралась из толпы и пошла к Низовке, по тонкому льду которой уже перебегали люди.
Дыхание невольно останавливалось при виде комендантского патруля или стражника на перекрестке. Однако внешне Настя держалась спокойно.
Встреча с Красовым произошла не там, где Настя искала его — не в Пушкарской слободе, а совершенно случайно, на центральной улице. Она никогда не узнала бы в хромом старике, обмотанном толстым шарфом поверх воротника зимнего пальто с густо седеющей бородой, прошлогоднего здоровяка-паровозника. Но он сам посмотрел на нее пристальным взглядом, тихо кашлянул и дал знак следовать за ним.
Потом, на глухом пустыре, Красов сказал Насте, что слышал о действиях жердевских партизан и хотел установить с ними связь.
— Вовремя ты попала мне навстречу, товарищ Огрехова. Вместе Клепикова били, вместе и Деникина придется решать.
Красов вел через своих людей наблюдение по всей железнодорожной ветке, беспокоя врага мелкими диверсиями. Но сейчас, объединив силы деповских рабочих и партизан, можно справиться с более серьезной задачей.
Условившись о доставке спрятанного оружия в Гагаринскую рощу, Настя повернула к центру города, стараясь сохранить внешнее спокойствие. Она радовалась удачному началу.
И холодный зимний день развеселился. Солнце пробилось сквозь облачную пасмурь и залило белые улицы, дома, телеграфные провода ослепляющим блеском. Перед фасадом городской больницы прогуливались выздоравливающие офицеры и солдаты, — опираясь на костыли. Громко разговаривали о неудачах на фронте, о полном равнодушии белого тыла к нуждам армии.
— Представьте, господа, — услышала Настя возмущенный голос безногого. поручика, — Кутепов требовал от населения для марковской конницы тысячу полушубков и две тысячи подков. Что же дали уважаемые обыватели своим защитникам? Всего одну шубу и две подковы!
— Меня хотели направить в курский лазарет, да я отказался, — долетело от другой группы военных. — Там, говорят, жуткая картина! Ежедневно приходят санитарные поезда, переполненные ранеными, а их никто не встречает… Даже извозчики в панике разбегаются, не желая перевозить обмороженных фронтовиков!
Настя ловила каждое слово, для нее становилась все яснее обстановка, в которой очутился враг. Скорей, скорей к партизанам! Именно сейчас надо нанести решительный удар по ненавистным захватчикам!
Бледный офицер, с повязкой на голове, зашагал через улицу навстречу девушке в зеленой шубке.
— Минутку, Ирен! Как же насчет моего предложения?
— О чем ты? Не понимаю… Ха-ха-ха! Заслышав смех девушки, Настя вздрогнула и пошла быстрей. Она узнала Аринку. Чувство непосредственной опасности жутким холодом пахнуло в сердце.
Дочь Бритяка давно оправилась от ушибов, полученных в Коптянской дубраве, но из города не уезжала. У нее здесь было много знакомых, а находящийся на излечении капитан Парамонов даже предлагал уехать вместе с ним в Ростов… Сейчас он как раз требовал ответа на свое предложение. Аринка вертелась перед офицером, шутила, заигрывала. Вдруг, приметив Настю, она заторопилась уходить.
Теперь соперницы шли рядом по узкому тротуару. Тянулись минуты напряженного молчания. Скрипел под ногами снег,
«— Ты слышала, что Кожухов про Степана раззвонил? — опросила Аринка, и Настю поразила глубокая печаль в ее голосе. — Ох, сгореть бы тому Кожухову белым огнем! Все сердце испепелил… Ведь я люблю Степана, только его люблю!
Опять наступило тягостное затишье. Но соперниц больше не было: Настя и Аринка шли, переполненные одним страданием.
— А я не верю, — упрямо тряхнула головой Аринка,
— Почему? — с живостью посмотрела ей в лицо Настя, забыв об опасности. Она цеплялась за каждый намек, чтобы опровергнуть нелепый и страшный слух о гибели любимого.
— Да как же он, расстрелянный-то, на большаке марковцев рубил?
— Степан?
— Да! Я сразу признала его, когда Парамонов рассказывал о своем ранении…
— Какой Парамонов?
— Ну, что стоял возле больницы, с повязкой на лбу. Сын шахтовладельца. «Я веду, — говорит, — взвод марковцев на деревню, а сзади вылетели красные конники! Ко мне скачет, кто бы вы думали? Мой бывший рабочий, с комиссарской звездой на шинели, с черным чубом, обвешанный гранатами… Не выстрели я в коня, который отпрянул в сторону, благословила бы меня сабля на тот свет!»
