Но во втором тайме универсального Кочета всё же выпустили под № 12 на правый край защиты вместо уставшего возрастного Евгения Евтропова.
И молодой Кочет закрыл своего подопечного, оценив свою игру, как удовлетворительную.
А к концу игры дали немного поиграть и заносчивому Муру, до игры для видимости нывшему, что у него якобы лёгкая травма.
— А хорошо, что Толя поставил на место Мурашова! Ха-ха-ха! И меня за одно, чтобы мы, звёзды, не заносились!? — после игры про себя смеялся Платон.
На этом для Платона игры в Большой зимний футбол закончились.
Но не закончился хоккей по телевидению. Накануне и опять в Стокгольме стартовал XXXVII-ой чемпионат мира по хоккею, но на этот раз без заокеанских хоккеистов, обидевшихся, что им не разрешили использовать профессионалов и отказавшихся принимать первенство мира у себя, из-за чего турнир, превратившийся в первенство Европы, срочно и перенесли опять в Стокгольм.
А 15 марта в чемпионате СССР по футболу стартовали и все остальные команды, которых теперь было семнадцать, а первая группа класса «А» стала называться высшей группой.
А вечером Платон пошёл к Геннадию, чтобы с ним выйти на охотничью тропу. Но тут случай сразу расставил всё по своим местам. По Новой улице проходя мимо забора маленькой ткацкой фабрики, он неожиданно увидел, шедших ему навстречу Олю с крупным парнем. Та тоже увидела Платона и даже несколько отшатнулась от своего спутника, выдернув из его руки свою.
И тут только Платон разглядел того. Это был почти его ровесник Александр Савостин, работавший слесарем в 22-ом цехе и игравший центральным защитником команды «Старт», потому хорошо знавший Кочета, не раз сталкиваясь с ним на футбольном поле.
— Хе! А хорошего парня она выбрала! — сразу почему-то обрадовался Платон, не задерживаясь и невозмутимо проходя мимо.
И это стало ему понятно в результате тут же им проведённого экспресс анализа ситуации:
— Во-первых, Оля выбрала действительно крупного, стройного красивого и сильного парня! И сочетание его смуглой кожи с карими глазами на красивом интеллигентном лице придаёт ему некую загадочность! И как в такого не влюбиться? Во-вторых, он не учится, хорошо зарабатывает и может уже вполне жениться! Да и родители Оли сами из работяг, и наверно советовали ей не ждать журавля в небе, а скорее хватать эту синицу, вернее сову!? А ещё точнее Саву!? А замужества за меня ей пришлось бы ждать ещё, как минимум, пять лет! И какая нормальная девушка вытерпит это?! А, в-третьих, мне даже приятно, что она променяла меня на этого красавца, а не на какого-нибудь замухрышку! И я не буду её отбивать у него, так как знаю себя, что добившись своего, я всё равно сразу к ней охладею! Так что — Чао, Бамбино! Больше специально к тебе не зайду! Ух, даже гора с плеч!
Зайдя к Геннадию, Платон сразу рассказал ему о происшедшей встрече, своём выводе из неё и своих дальнейших действиях, вернее полном бездействии.
Но всё равно Платону было это неприятно, и по дороге домой он раздумывал:
— Ну, зачем Оля строила мне глазки, общалась, завлекала, раз уже сделала свой выбор?! Или ещё не сделала? Вон, как она резко выдернула свою руку и первой и открыто поздоровалась со мной!? Однако она со мной на свидание не ходила! Видимо держала меня в запасе? И получается, что она меня обманывала? А я очень не люблю это! Просто не терплю! Тогда тем более ей надо помочь сделать свой выбор! Но об этом я никому говорить ничего не буду, обойду молчанием, чтобы меня не жалели или не смеялись надо мной!
Домой он всё равно шёл мрачный, как чёрный цвет мокрого асфальта под ногами на тротуаре с, намертво прилипшими к нему, раскатанными бляхами такого же чёрного льда, образовавшегося из-за утоптанного людьми и вовремя не убранного дворниками снега. В раздумьях и рассеянности Платон даже несколько раз поскальзывался. Но каждый раз спасал асфальт.
Платон даже сам почувствовал, как выдавливает из себя улыбку.
— И как это мама всё время чувствует меня, моё настроение?! Одно слово: Мама! — давно понял Платон.
И он принялся читать, преданные ему мамой, письма её братьев, увлекшись этим, так как те тоже хорошо владели пером.
