Центурион Сцевин считался одним из лучших преподавателей в лагере. Бывалый вояка, он прошёл с сулланской армией родную Италию, круша всё на своем пути, брал самнитскую столицу Бовиан, потом Рим; осаждал Афины. Обожаемый император лично произвёл его в центурионы на поле боя. Если бы не тяжёлое ранение в битве при Орхоменте, он и сейчас был бы рядом с Суллой и боевыми товарищами. Он знал, что здесь, на реке Гебр, он делает нужную работу: Сулла будет снова воевать с царём Митридатом, и ему понадобится много новых воинов, однако горестно сознавал, что лучшая часть жизни позади.
Для начала он обучил новобранцев строю. Дубина, а, точнее, узловатая виноградная лоза, резво гуляла по спинам учеников, – и фракийцы быстро усвоили римские воинские команды. Варварские юноши должны были влиться в легковооружённую пехоту вспомогательного войска; их следовало натаскать только в метании дротиков и стрельбе из пращей и луков. Но Сцевин учил тому, что знал сам. Не жалея сил, вбивал воинскую наук4у в тупые фракийские головы; если что лишнее, не повредит.
Фракийцев обрили; большинство тяжело переживало утрату своих пышных шевелюр. Одежду они донашивали собственную. Эконом сказал: станете воинами, дадим римское: калиги, полотняные панцыри, исподнее, – а пока ходите по-домашнему. И они ходили: мятые, серые рубахи до колен, шаровары, кожаные пояса, валяные шапки. Каждый день, несмотря на погоду, начальство загоняло купаться в реку. Горцы стеснялись наготы своих незагорелых тел, что всякий раз вызывало насмешки центуриона, щеголявшего загорелыми руками и ногами; правда, были они уже старыми, в синих венах и многочисленных шрамах.
– Урод к уроду, – говорил Сцевин эконому. – Грубое сложение – первый признак фракийца.
Эконом, тоже фракиец, согласно поддакивал. Этот старичок всю жизнь провёл среди римлян и уже подзабывал родной язык, но к новобранцам относился по-отечески. Фракийцы как фракийцы: квадратные фигуры и руки до колен, – зато крепко сшиты. А есть такие, что не уступят атлетам; вот хоть Спартак – чем плох?
Новобранцы ладили друг с другом, сторонясь лишь громадного дардана по имени Ре6улас. Дарданц – народ совершенно дикий, вместо домов живут в ямах, прикрываясь сверху навозными кучами. Один смельчак-однопалаточник, желая позабавиться, сказал что-то о навозных жуках. Ребулас, не изронив ни слова, встал и, приблизившись к остроумцу, так его тряхнул, что палатка заходила ходуном. Все вскочили.
– Эй, декурион, Ребулас его удавит, – встревожился Спартак.
Ребулас замедлил; лениво обернулся в ожидании, что скажет Амфилох. Но тот, не желая ссоры с силачом, медлил. Несчастный снова пискнул. Тогда задетый за живое Спартак бросился на выручку.
На шум явился центурион.
– Стоять! Не двигаться! – приказал он.
Повиновались. Выслушав доклад декуриона, Сцевин указал на Спартака и Ребуласа:
– Пусть подерутся. Но не здесь, а на улице.
Выйдя из палатки, новобранцы образовали круг. Спартак пританцовывал на месте, разминаясь и приглядываясь к противнику. Ребулас был тяжелее него, но навряд ли сильнее. Держать его на расстоянии, не дать себя подмять. Некоторое время они кружили под крики зрителей. Потом Ребуласу надоело, он сгрёб Спартака в охапку и навалился на него всей своей тяжестью. Понимая, что не выдержит и рухнет на землю, Спартак, изловчившись, подсек ноги противника, и тот неожиданно повалился навзничь. Некоторое время дарданец лежал на спине, удивлённо раскрыв рот. Зрители заорали и засмеялись. Ребулас медленно сел с тем же удивлённым выражением лица и вдруг, закинув голову, разразился хохотом. Спартаку так это понравилось, что он тоже засмеялся. Центурион, понаблюдав за весельем варваров, плюнул и удалился.
Нахохотавшись, новобранцы вернулись в палатку; Спартак – в обнимку с Ребуласом.
– А ты прыткий, – говорил дарданец.
– А ты тяжёлый, – отвечал бесс.
– Вы друг друга стоите, – весело похлопал их по плечам Амфилох.
Дни прохлдили, угнетающе однообразные и полные нелёгкого труда. Бежать из лагеря не представлялось пока возможности. Да и куда? В родные горы путь был заказан. Ученики Сцевина так выматывались, что вечером снопами валились на нары и засыпали мгновенно. Спартак успевал вспомнить родную хижину, по которй продолжал сильно тосковать. Как мать одна справляется с хозяйством? Кто помогает ей пасти овец? Иногда на память приходила Ноэрена, наполняя грудь болью, будто битым льдом. Он гнал прочь мысли о безумной жрице, – но сумрачное и нежное лицо её упорно плавало перед глазами.
