— По ночам я обычно лежала с открытыми глазами и пыталась представить, что ты делаешь. Не стреляют ли они в тебя? Не ранен ли ты? Не сбит ли твой самолет? Не взят ли ты в плен и не пытают ли тебя? Я часто плакала по ночам. Однажды ко мне зашла мать и спросила: «Мэри, Мэри, в чем дело?» И я ответила ей: «Может быть, он уже мертв?» А она сказала: «Ты дурочка, тебе следовало выйти за него замуж и взять от любви все, что можно, потому что любовь — это не что-то такое, что ты можешь найти на улице». И я снова начала плакать и молиться... Я никогда по-настоящему не была религиозной, несмотря на то, что меня воспитывали как католичку... Но я так молилась за тебя, Хэнк. Я молилась, чтобы ты остался цел и невредим, чтобы... ты вернулся ко мне. А затем я встретила Джонни.
— Да? — спросил он.
— Может быть, это покажется глупым, но я не стала бы с ним встречаться, если бы не ты. И я не полюбила бы его, если бы вначале не любила тебя. Только благодаря твоей нежности, твоей... любви ко мне, я смогла полюбить другого человека. Вот почему мое письмо было таким жестоким. Мне совсем не надо было писать его. Я должна была приплыть в Англию, приползти к тебе на коленях и благодарить тебя, целовать твои руки, Хэнк. Я не должна была посылать это письмо.
— Мэри, ты...
— И на днях в твоем кабинете я была страшно несправедливой к человеку, который был справедливым всю свою жизнь. Я понимаю, что это твоя работа. Я понимаю, что ты будешь ее выполнять так, как считаешь правильным. И сейчас я отношусь к этому с уважением. Я уважаю это так же, как я всегда уважала тебя. Я не смогла бы полюбить тебя, если бы ты был другим, и я не думаю, чтобы человек очень менялся. Ты все тот же, Хэнк.
— Я очень изменился, Мэри.
— Внешне! О да, ты не тот неловкий юноша, который однажды нарвал мне в парке цветов. А я не та рыжеволосая, худая, юная...
— Ты никогда не была худой! — запротестовал он.
— ...девчонка, которая приняла эти цветы так застенчиво. Но, я думаю, что по существу мы те же самые, Хэнк. Я думаю, что если мы снимем маски, то окажется, что по существу мы те же самые глупые подростки, считавшие, что мир полон драконов и блестящих благородных рыцарей. — Она помолчала. — Правда, ведь?
— Возможно.
Она кивнула, погрузившись в свои мысли, а затем спросила:
— Ты здесь не для того, чтобы говорить о Дэнни, правда?
— Правда.
— Это хорошо. Мне не хотелось бы сейчас говорить об этом. Понимаешь, я чувствую, что у нас с тобой одна цель — правосудие, и я не хочу смешивать это с эмоциями. В тот день я была совершенно неправа. Надеюсь, ты простишь меня.
— Я давно тебя простил, — ответил Хэнк, и на одно мгновение они снова посмотрели друг другу в глаза. Мэри кивнула и, вздохнув, отпила из бокала.
— Зачем ты пришел, Хэнк?
— Сегодня, в обеденное время, я разговаривал с репортером Майком Бартоном.
— И что?
— Он сказал, что вчера беседовал с тобой.
— Да, это верно.
— Что ты ему сказал?
— Я сказала, что Дэнни невиновен.
— Ты что-нибудь говорила ему о нас?
— Да, говорила. Я сказал, что мы знали друг друга, когда были молодыми.
— В какой связи ты упомянула об этом?
— Он спросил меня, встречала ли я когда-нибудь человека, ведущего это судебное дело. Я ответила, что встречала и что мы знали друг друга, когда были молодыми.
— И это все?
— Думаю, что да. А что?
— Он намекал... на большее.
— На большее? Ты имеешь в виду?..
— Ну, он намекал, что мы по-настоящему знали друг друга.
— Я понимаю. — Она помолчала. — Но, конечно, этого никогда не было.
— Конечно.
— Мне жаль, что этого не было. Я должна была на это пойти. Когда ты отдаешь все, кажется таким мелким цепляться за... Я должна была разрешить тебе. Тебя шокирует, что я так говорю?
— Нет.
— Это хорошо. Я считаю, ради справедливости ты должен знать о том, что я хотела тебя так же сильно, как ты хотел меня.
— Я рад слышать об этом.
— Я была глупой маленькой девчонкой.
— Может быть, и нет.
— Нет, это так. В любви человек не должен устанавливать границ. Любить — это значит отдавать все. Мне следовало отдать тебе все, я должна была это сделать.
На минуту Хэнк подумал о Кэрин и летчике-бомбардире, и брови его озадаченно сдвинулись.
— В отношении Бартона, — сказал он. — Он собирается написать статью. Бог знает, что он в ней напишет, но можно биться об заклад, что она не будет лестной для нас. Конечно, в ней не будет ничего такого, за что мы могли бы привлечь его или его газету к ответственности, но там будет масса намеков на то, что мы были не просто друзья и что наши прежние отношения могут повлиять на исход дела. Я подумал, что мне следует предупредить тебя.
— Спасибо. Я благодарна тебе за это.
— Я подумал, что твоему мужу не следует...
Она посмотрела на него с удивлением.
— Не беспокойся, я рассказала Джонни о наших отношениях. Я даже сказала ему, что немного сожалела, что мы с тобой не были близки.
— И... что он ответил?
— Он ответил — я помню это очень хорошо, — она улыбнулась, — он ответил, что для него это не имело бы никакого значения, но это могло бы иметь большое значение для нас с тобой. Вот что он ответил.
— Похоже, он замечательный человек.
