Что же произошло на самом деле? В том, что в результате перехода к капитализму государство сняло с довольствия тысячи нерентабельных производств, ничего циничного нет. В 1990-е те же процессы происходили во всех странах Восточной Европы: заводам искали собственника. И если не находилось солидного иностранного покупателя, то в Венгрии или Чехии старались передать предприятие в собственность директору. Можно долго спорить о справедливости «разбазаривания народного достояния», но, снявши голову, по волосам не плачут. Вся новейшая история кричит нам в уши: эффективный управленец – это только собственник. А директор – наиболее подходящий вариант, ибо со старта имеет опыт управления этим заводом.
В России чаще использовали более «справедливую» схему приватизации, при которой заводы акционировались, а акции делились на весь трудовой коллектив. Вместо одного собственника возникало пять тысяч. А как может распорядиться свалившимся на него капиталом токарь третьего разряда? Например, продаст акции за бутылку водки, ну, в крайнем случае, за две. Так к руководству заводами приходили случайные дельцы, ориентированные исключительно на получение прибыли.
Казалось бы, лучший способ заработать на заводе – производить дефицитную продукцию. Но для этого имелась масса преград. Как отмечет экономист Дмитрий Травин, еще во времена перестройки выяснилось, что многие предприятия самостоятельно идти на рынок не желали, а хотели и дальше получать госзаказ. Зачем? Так вместе с заказом они получали от государства все ресурсы для его производства: не нужно самим все это добывать. Кроме того, «договорные цены» дозволялись только на определенные виды товаров: одежду, например. А хлеб будьте любезны в розницу не дороже 10 копеек. Соответственно, любой хлебозавод хотел получать от государства муку, масло, дрожжи, а не искать это все на полусвободном рынке втридорога[6].
Радикальный переход к рынку оказался невыгоден и директорам предприятий, которые получили возможность зарабатывать и без отрыва от госпоставок. Директор мог открыть у себя на заводе кооператив, продать ему продукцию по фиксированным ценам, а тот уже реализовывал по рыночным. Кооперативу можно было сдать в аренду собственные станки, на которых заводские же рабочие произведут какую-либо дефицитную продукцию, не входящую в заводской ассортимент. Кооперативу можно заказать какие-то услуги и заплатить за них. Все это давало возможность перекладывать деньги из государственного кармана в частный, не лишаясь государственных сосцов. Какой смысл от них отрываться, если прибыль предприятия все равно заберут: вместо стабильных налогов действовали постоянно меняющиеся нормативы ее распределения от 1 до 90 %.
Со временем цены стали полностью свободными, но привычка к государственным поставкам осталась. И не нужно забывать, что 40 % промышленной продукции СССР приходилось на военный сектор. Рабочий московской типографии в ходе приватизации получил бы ее акции – и это был какой-никакой капитал. А оборонные заводы акционированию не подлежали, равно как ясли, школы или больницы. Попытка приобщить их сотрудников к приватизации через ваучеры вышла неуклюжей. Параллельно исчезали с прилавков товары, которые предприятиям было невыгодно производить в условиях полусвободных цен. Государство включило печатный станок, цены понеслись вверх.
А что делать вчерашнему спортсмену или фарцовщику, который со своими пацанами скупил акции у работяг и стал собственником завода по производству бетонных плит? Главный рынок для его продукции – стройки, которые в условиях инфляции замерли. Плюс разорились его поставщики песка и цемента. А коллективу надо платить зарплату, государству – налоги.
В 1990-е годы собираемость налогов в стране была невысокой – попробуй, отследи сделки челнока или ресторатора? А завод – он весь на виду. К тому же инфляция била и по служилым сословиям, в частности, прокурорам и милиционерам, которые составляли и костяк фискальных служб. Инспектор официально зарабатывал за месяц на ящик пива. При этом он видел вчерашнего одноклассника, владеющего заводом, и скрипел зубами. А зачем скрипеть, если можно попытаться прижать – благо нарушений за любым предпринимателем водилось немало. А прослышав, как менты и фискалы доят выскочку, на завод зачастят пожарные, санэпидемстанция и множество других контролирующих структур, в изобилии сохранившихся после крушения плановой экономики. По аналогии с набегами кочевников на древнерусские княжества, их стали называть «печенегами».
И собственник задумается, как жить дальше. Если спроса на бетонные плиты нет и не предвидится, он для начала продаст весь металлолом. Потом уволит две трети персонала, а опустевшие помещения заводоуправления сдаст под офисы. Затем переведет на себя заводской санаторий у озера со всей землей. В цеха тоже можно пустить арендаторов, производящих какие-нибудь фейерверки. А когда пойдет денежка, купить себе место во власти, чтобы выстроить равноправные отношения с проверяющими.
