– Ты у меня… как солнце. – Улыбку спрятал, брови серьезно насупил. – А что у нас сегодня на обед, жена?
Взглядом обожгла, мол, ох и суровый, поправила красное намысто коралловое на шее и пошла в кухню. Лешка сел к столу и нащупал в кармане холодные камешки. Пусть, пусть… Вот сейчас пообедает и тогда уже вручит Марусе подарок. Она такого, верно, никогда и не видела.
Холодные прозрачные камни в кармане – результат долгих размышлений, и Лешка отчего-то был уверен, что стоит лишь Марусе увидеть изысканные бусы из прозрачного горного хрусталя, как она за тридевять земель закинет те дурацкие кораллы, на которые Лешка натыкается каждый раз, когда хочет поцеловать Марусю. Уже и так пробовал уговорить ее снять их, и сяк, а Маруся уперлась – ни в какую!
Лешка вынул бусы из кармана, положил на стол и прикрыл рушником. Через миг Маруся поставила перед мужем тарелку горячего борща и присела рядом. Лешка за ложку взялся и Марусе:
– Рушник подай…
– Сам возьми, – удивилась, – она ж от того рушника вдвое дальше, чем Лешка.
– Да нет, – упрямится муж, – ты подай.
Маруся нахмурилась сердито, вскочила, рушник со стола – дерг! Бусы прозрачные на пол – шлеп! Лешка раздраженно махнул рукой и наклонился под стол бусы искать.
– Эх, Маруся! Весь сюрприз испортила, – ворчал из-под стола. – Я хотел, чтобы ты рушник подняла и увидела… – Вылез, бусы из горного хрусталя Марусе протянул. – Это тебе, жена.
Маруся бусы в руки взяла, усмехнулась.
– Красивые…
– Надень, – попросил.
Кивнула. К шкафу платяному подошла, перед зеркалом стала, за кораллы было взялась, уже до уха подняла… Замерла. Назад на шею опустила, новые бусы в руках расправила и к груди приложила.
– Ох и красивые… – серьезно так.
– Так надень, – Лешка настаивает.
От шкафа отошла, шкатулку из серванта вынула, открыла, бусы из горного хрусталя осторожно в нее положила…
Закрыла шкатулку, словно крест поставила.
– В праздник надену. Зачем же такую красу каждый день надевать…
Лешка скорее почувствовал, чем понял – не наденет. Никогда не наденет. Вздохнул над борщом, ложку-другую хлебнул и предложил:
– А хату новую посмотреть сходим? Или тоже – в праздник?
– Сходим, отчего ж не сходить.
Новый дом был последней Лешкиной надеждой избавиться от странной Марусиной привязанности к старой, еще бабы Параски, а потом Орысиной хате с вишней во дворе и большим сиреневым кустом у забора. Когда молодые после свадьбы с неделю покувыркались в постели, Лешка предложил молодой жене:
– Идем, Маруся, в мою хату. У меня и места больше, и как раз в центре села. Чего это мы твою маму в маленькую комнатушку загнали, когда у моей матери хата пустая стоит?
Маруся в открытое оконце глянула.
– Подождем немного…
Месяц прошел, полгода, год. Снова лето макушку припекает, а Маруся знай свое – подождем. Лешка даром времени не терял. Как стал при Старостенко заместителем, то все выпытывал, когда ж хозяйство и для него новый дом построит, потому что знал железно: в новый дом из старой материнской хаты Маруся не то что пойдет – будет бежать, аж спотыкаться.
Старостенко Лешку ценил, но учителя с агрономами Ракитному тоже нужны были. Вот и пришлось год ждать, пока на новой улице на околице села появился ряд симпатичных кирпичных домов под шифером и председатель разрешил заместителю пойти к новостройкам первым и раньше остальных выбрать себе любой из домов на улице.
– Смотри! – хвастал Лешка, когда они с Марусей под вечер наконец добрались до новой улицы, сразу за которой расстилалась степь. – Можем рядом с асфальтом жить, можем вторую от дороги выбрать, чтоб не слышать, как грузовики гудят. А можем аж в крайней поселиться…
Маруся молча рассматривала одинаковые, как близнецы, новые дома. Хорошие, отчего ж не хорошие. Крепкие. Газ есть. Около каждого дома – кусок двора голый, как степь. На улице тоже – ни дерева, ни кустика. Вот просто степь, а посреди степи – дома. Все как на ладони.
– Ох и голая ж улица, – сказала.
– Была бы крыша, – гнет свою линию Лешка. – Сад заложим. Винограда кустов десять. Корову заведем, чтоб молоко, когда дети… пойдут. Цветов перед домом насеем…
– Сирень посадим…
– Можно и сирень…
Всхлипнула Маруся, рот рукой прикрывает.
– Э, нет, – говорит. – Не нужно сирени. Пока вырастет, я и умру.
– Ты чего, Маруся? – удивился Лешка.
– Ничего… Это я так… Дурное в голову лезет. – Слезу утерла, мужа под руку взяла. – Пойдем в дом. Посмотрим, как оно там.
Внутри тоже красиво. Отчего ж не красиво? Веранда застекленная, из нее вход в коридор, из коридора – на кухню и в три раздельные комнаты. Одна – большая да светлая, метров двадцать, не иначе. И две маленькие – метров по двенадцать. Отчего ж не хорошо? Это в Орысиной старой хате всего-то две комнатушки: та, что побольше, с кожаным диваном и зеркальным шкафом, Марусе с Лешкой досталась, а в маленькой и темной, как погреб, Орыся ютится. И газовая плита прямо в коридорчике рядом с вешалкой, на которой Орысин ватник прижился.
– Тут зала будет. – Лешка мерял шагами большую комнату и мечтал. – У меня приятель в кооперации… За месяц может венгерскую стенку достать. И мягкую мебель.
– И окна большие…
