– Видели очи, что брали, теперь ешьте, хоть повылазьте! – к стене повернулась и затихла.
Лешка покрутился минуту-другую, вышел на голый двор покурить, а как вернулся, видит – стонет Маруся во сне, бросается, ладони к груди прижимает. Пошел к окну тихо, открыл, свежий воздух впустил…
– Ох и странные у тебя причуды, Маруся, – повторил.
Марусе снился сон, словно перед рассветом, когда ночь-старуха цепляется черными руками за деревья и дома, пугает солнце туманом, только бы не умирать, потерялась она в своей комнатке с кожаным диваном да зеркальным платяным шкафом, да так сильно заблудилась, что стала кричать:
– Эй! Кто-нибудь… отзовитесь…
Вдруг из тумана – баба старая. Протянула к Марусе руки с пальцами покрученными – мол, иди сюда, иди, не бойся. И вот вроде бы никогда раньше не видела Маруся ту бабу, а сама жмется к ней, как к родной, и все спрашивает:
– Где ж это я? Как же мне в мою комнатку вернуться?
– То дело непростое, – баба ей. – Должна мамке своей намысто красное коралловое отдать, тогда и вернешься.
– Мамке? Да зачем ей намысто? Стара она намысто на шею вешать.
– Не твое дело рассуждать об этом! – рассердилась баба. – Ишь что выдумала – без очереди счастье себе заполучить.
– Без какой очереди? – растерялась Маруся.
– А зачем ты у моей Орыси намысто отобрала?
– Когда?
– Да как еще маленькой была! Зачем?
– Да разве теперь вспомнишь?
Баба Марусю от себя оттолкнула, в ладоши хлопнула – в тумане шкаф платяной зеркалом сверкнул. Баба на зеркало указала.
– Туда кати!
Маруся оглядывается и видит – прямо на нее красная коралловая бусинка катится. Да все больше становится, больше, а Маруся все меньше, меньше. И уже на маленькую Марусю огромный, как гора, красный каменный шар мчится, еще миг – раздавит.
Маруся закричала, отскочила в сторону. Шар мимо нее прокатился, остановился и снова на Марусю катится, словно кто его гневной рукой направляет.
– Баба! Спасите! – закричала, а баба как расхохочется:
– Кати, девка!
– Боюсь!
– Так найми себе помощника, если такая трусиха!
– Да где ж я его тут найду? Туман вон повсюду лег. Сама себя не вижу.
Тут Орыся от зеркала к бабе идет.
– Ой, бросьте вы эту затею, прошу! – бабу умоляет. – Не отбирала Маруся у меня намысто. Сама отдала…
– Как посмела?! – закричала баба.
– Виновата, нитку разорвала, кораллы растеряла…
– Кораллы растеряла?! – страшно крикнула баба и ударила Орысю по щеке. – Проклята будь! Проклята! Проклята!
Маруся расплакалась, в маму вцепилась и умоляет бабу:
– Не проклинайте мою маму, бабушка! Хоть и растеряла кораллы, так потом все до одного вместе собрала. И нитку покрепче нашла. Вон сколько лет ношу, так ни разу не разорвалась.
Баба глаза прищурила, в Марусины груди пальцем ткнула.
– А где ж оно? Где намысто? Куда дела?
Маруся еще больше испугалась.
– Спрятала…
– С шеи сняла?! – рассвирепела баба.
– Так оно ж мне не крест, чтоб до смерти не снимать…
Баба вдруг покачнулась, слезу дрожащей рукой утерла.
– Так вот отчего я своего милого никак найти не могу… – И вот говорит, и на глазах все моложе становится, моложе. Смотрит Маруся – перед ней молодая девушка стоит: печальная, очи синие плачут, длинные косы расплетены. К маме обернулась, спросить хотела, а мамы нет уже, подевалась куда-то.
– Не видела я твоего милого… – прошептала Маруся.
– Потому что счастливая… А счастливые ничего вокруг не замечают, – девушка говорит ей тоскливо.
– Разве я счастливая? – вздохнула Маруся. – Сердце вот все время плачет…
– А сердце и от счастья плачет, – насторожилась девушка и просит Марусю: – Отдай мне свое намысто. Тебе оно теперь совсем не нужно.
– Почему?
– Все равно душу закрыла. Любовь – не залетит. Счастье погаснет без свежего ветра. Отдай…
– Да бери! – отчего-то разгневалась Маруся, с силой толкнула большую, как гора, красную бусинку к девушке. Бусинка покатилась, подмяла под себя девушку и остановилась уже после того, как раздавила ее.
Маруся смотрела на неподвижное тело, тряслась от ужаса, но ноги не слушались – и шагу ступить не могла. И вдруг туман рассеялся, в открытое оконце заглянуло солнце, словно только того и поджидало, Маруся оглянулась – никого. И только родная комнатка с кожаным диваном и зеркальным шкафом стала огромной, как белый свет. До зеркала, верно, полжизни брести. Издалека на себя в зеркало глянула – на шее намысто коралловое. Руку к нему приложила:
– Да что же это?!
И тут кто-то маленький за подол юбки – дерг! Оглянулась – мальчонка лет семи.
– А ты кто такой? – улыбнулась.
– Мама! – серьезно произнес малыш. – Ты больше не балуйся и намысто никогда не снимай.
Маруся хотела присесть около него, но мальчонка крутнулся и исчез.
Маруся открыла глаза и села на матраце.
– Дурная спала – дурное и приснилось! – прошептала сердито.
Немец слово сдержал – не поехал в новый дом. Старостенко матюки гнул, Татьянка в такие рыданья впала, что любопытные соседи собирались под забором Барбуляковой хаты, щелкали семечки и бились об заклад, что, верно, немец начал бить жену. Хоть бы хны! Уперся.
