– Если хочешь новую хату, так будешь сама в ней жить, – сказал Татьянке. И как она его ни уговаривала, на переезд не согласился.
Татьянка рыдать прекратила, что-то там себе покумекала.
– Как же меня Степка любит, аж страшно! – понесла по Ракитному. – А я ж, дура, думала, что он ради Старостенковых обещаний дать новую хату на мне женился. А он говорит: «Вот тебе, жена, мое главное доказательство, что люблю тебя, как бешеный. Болтают люди, что из-за хаты я на тебе женился, так не перееду я в новую хату! Не нужна она мне! Лучше возьму в колхозе материалы и отцовскую хату отремонтирую, будет как дворец!»
– Да может быть, – размышляли ракитнянцы, наблюдая, как рыжий немец все возится у старой родительской хаты, – то одно подправит, то другое в порядок приведет.
Но через несколько месяцев сплетничать про странноватого Барбуляка стало неинтересно, к тому же, когда осень занесло снегом, сразу у двух баб животы округлились.
– Маруся! Маруся! А ты кого хочешь? – спросила беременная Татьянка беременную Марусю, когда как-то повстречала ее на улице.
– Только бы не рыжее, – отрезала Маруся, а Татьянка все по-своему поняла:
– Очень уж ты заносчивая, Маруська! – рассердилась. – Ну и что, что мы со Степой не такие уж красавцы, как ты со своим Лешкой, а вот ребеночек у нас будет – самый красивый! Вот увидишь!
– Такие глупости говоришь, смех да и только! – сказала Маруся, и Татьянка разгневалась еще больше.
– А в постели ж какой… Мама родная! Вот бы не отрывалась от него и на миг, – цокала языком. – Уже и живот выпирает, уже и неудобно, а он вот припадет ко мне: «Любонька моя! Не могу без тебя! Давай последний разочек…»
– Ох и брехливая ты, Татьянка! – грустно усмехнулась Маруся.
– Это я брехливая? – понесло библиотекаршу. – Это ты – брехуха высокомерная! На свадьбе нашей люди добра желали, а ты на моего Степку наплевала: мол, ни на что не способный. Зараза! Зараза и все!
Маруся Татьянку смерила взглядом да спокойно так:
– А чего ж бесишься, Татьянка? Верно, как немец с перепугу в первую брачную ночь на тебя заскочил, так с тех пор больше и не можешь приманить к себе.
– Да ты что несешь?! – возмутилась Татьянка. И на живот показывает. – А ребеночек откуда? Ветром занесло? Да ты просто завидуешь мне, Маруська! Потому что меня Степа так любит, что все село про это гудит, а твой Лешка как с утра пораньше из дома выскочит, так до ночи себе работу ищет, только бы тебя не видеть.
Марусины глаза сверкнули железом. Брови серпом выгнула.
– Так и благодари меня, дура ты! Зачем же ты меня грязью поливаешь, если я тебе такое счастье дала?
– Ты? – Татьянка ртом воздух хватает, а нет воздуха. Нет.
– А кто ж? Старостенко? – рассмеялась. – Иди уже, а то еще родишь рыжего посреди дороги.
И пошла сама.
– Румынка гонористая! – крикнула ей вслед Татьянка. Да так крикнула – все силы в тот крик вложила. Чуть не упала, испугалась: еще не хватало, чтоб ребеночек раньше времени выскочил из-за этой Маруськи придурковатой.
После того разговора с Марусей Татьянка так-сяк отсидела до семи в библиотеке – и быстрей домой. На диван уселась и так просидела до тех пор, пока Степка из бригады не вернулся.
– А что это ты? – удивился, увидев торжественную, как на партсобрании, жену.
– Присядь, Степочка, – прошептала Татьянка притворно слабо. – Присядь… Потому что нет у меня сил к тебе встать.
Степка насупился, на жену с тревогой глянул.
– Худо? Давай за доктором сбегаю.
– Не нужно, – еще тише ответила Татьянка.
– А что нужно?
– Нет, – упрямится, – сначала сядь со мной рядышком.
Сел. Даже грубой ладонью по Татьянкиной руке тонкой провел.
– Ты как? Что с тобой? Дитя толкается?
– Нет! – заплакала. – Сердце разрывается!
– Отчего это? – совсем запутался.
– Маруську Лешкину сегодня встретила… – умолкла, на мужа – глядь. Сидит, хмурится.
– Тоже мне диво! Это если бы ты в Ракитном слона встретила или обезьяну какую, – говорит.
– Лучше бы слона! Потому что эта Маруська нас с тобой так обидела, что жить не хочется! Вот ждала тебя, ждала и думаю себе – лучше удавиться, чем такое…
– Да какое? – Степка голову опустил, совсем посерел.
Татьянка ему в глаза заглядывает.
– Сказала, что приказала тебе на мне жениться! Да нет! Не то… Как-то так сказала, словно от себя оторвала и мне отдала.
Встал тяжело. Рукой махнул.
– Пустое… Я думал, что-то серьезное, а ты мне бабскими сплетнями голову морочишь.
– Пустое? – повеселела. – Так и я себе думаю: Маруська скорее бы в старых девках осталась, чем на моего Степу глянула, потому что так уже гордится своей красотой, что и подойти страшно.
Скривился, словно зуб заныл.
– А кушать есть?
Подскочила, к мужу идет.
– Скажи, что любишь! Скажи, потому что я того слова что-то никак не услышу.
– А кушать…
– Ну скажи… Любишь?
Жене в глаза глянул, очки поправил.
– Я тебе больше скажу, Татьяна. Одна ты у меня. Слышишь? Одна на всем белом свете.
И – словно вмиг тихо стало. Словно тому свету белому было очень важно услышать, что нет у немца никого… Ну совсем никого, разве что – жена горбоносая.
