На малышек глянул – заснули на диване без мамкиной сказки. Перенес бережно в детскую, свет погасил, двери прикрыл. Фуфайку ищет.
– Куда это ты? – Библиотекарша задохнулась от неожиданности – неужто будет зрелище?
– Не твое дело.
– Ты б крючок свой заострил получше!
– Какой крючок? – из-под очков на жену презрительно глянул.
– Да свой крючок! Ты ж на ставок? Ох и хороша рыбалка зимой на ставке! Да еще ночью. Верно, очень острый крючок должен быть, чтоб ту рыбу зацепить наконец-то!
– Ты лучше свой крючок, – в нос Татьянкин ткнул, – не суй, куда не надо!
Вытащил фуфайку из-под Татьянкиного пальто, пачку «Пегаса» в карман бросил… Будет зрелище.
Лешка убедился, что библиотекарша побежала прямиком домой, хищно оглянулся, поднял воротник дубленки, словно от этого ракитнянцы председателя не узнали бы, и пошел переулком в степь, чтобы со стороны огорода добраться до старой Орысиной хаты. Там она… Там Маруся. Ждет? Да ждет… Одно неизвестно – кого.
С того времени как муж одел сына и повел к бабе Гане, Марусю словно приковало к стулу в кухне. Они ушли, но оставили вместо себя сто тревог, и тревоги не церемонились, не стыдились, не жались по темным углам – кружили над Марусей, двигали тарелки на столе, рассаживались на стульях, тянули к ней невидимые липкие руки, и каждая – одна опережая другую – пыталась залепить Марусины уста болотно-зеленой, аж коричневой, грязью.
Встрепенулась. Оглянулась, собственную кухню словно впервые увидела.
– Да что это я? – Руку к намысту приложила. – Берегите мое счастье… – бусинкам вслух.
А мысли, как змеи, переплетаются, и уже не разобрать, что в голове происходит. «Похороним! – кричит что-то черное, как болото, нахально и презрительно. – Закопаем!» «Тю на вас! Сбережем! Сбережем!» – красные бусинки на черное надвигаются, рвется нитка, и уже каменные красные шары катятся в болото, да не тонут, становятся все больше, больше, и по тем каменным шарам маленькая Маруся карабкается, старается выбраться из черного болота, оглядывается, потому что хоть кто-нибудь должен помочь, а из тумана-киселя Орыся брови хмурит, прячет руки грубые, натруженные, словно стесняется, да не к Марусе, а к нитке разорванной с плачем. Мол, вот и снова нитка порвалась…
– Да что это я?! – встала Маруся. Стулья к столу приставила – порядок. За тарелки взялась…
– Ну что, румынка… Пришло, наверное, время повиниться…
Оглянулась – Лешка в дверях стоит. Лампочку, что в коридоре, заслонил – весь в тени. Мраком окутан. Холодный… Холодный, ни единой капли тепла от него не исходит. Даже глаза и те холодной ненавистью светятся.
– Перед Богом повинюсь. – Своим льдом на его холод.
– Так есть у меня для тебя новость. Я теперь твой бог! – Шаг к ней сделал, из тени вышел, видит Маруся – полено у Лешки в руках, а конец полена тряпкой обмотан.
– Вон зачем малого к бабе отвел, – обожгла глазами, спиной к нему стала и замерла.
Немец еще издали увидел, как лампа в Марусиной комнате моргнула, словно испугалась, и погасла, будто умерла. Степка поправил очки и оглянулся – никого. Дошел до голого сиреневого куста, по привычке закурил «Пегас», посмотрел на Марусино окно, а ветер вдруг как закрутит – словно толкает немца прочь от окна. Плечами пожал – что за ерунда? «Пройдусь до ставков, – решил. – Пусть ветер утихнет… Все равно окно закрыто».
Два шага сделал. «Ох я дурак! – выругал себя. – Зачем Маруся окно откроет, если сигаретного огонька под сиренью не увидит?! Морозяка ж… Замерзнет».
Немец вернулся под куст, снова глянул на окно – закрытое. Докурил, бросил окурок под куст и осторожно пошел к дырке в заборе.
– Да пусть уже… – шептал. – Может, утомилась или еще что… Конфету положу и пойду…
Снег скрипел под ногами, голая вишня под Марусиным окном тряслась. Степка стал под окном, вытащил из кармана конфету и положил на подоконник.
– Слышишь, Маруся… – прошептал в закрытое окно. – Уже положил сегодня тебе конфету, и вот снова… Прости… Пойду.
В темном окне промелькнула черная тень. Степка напрягся, поправил очки, всмотрелся в окно.
– Не спишь? – прошептал.
В ответ – ни звука, ни движения. Замерло все. Махнул головой, мол, да ладно, пойду, тревожить не буду… Шаг сделал и замер: за спиной с тихим скрипом отворилось оконце.
Степка обернулся и почему-то испугался. Да что это Маруся? Окно открыла и словно ушла куда-то. Тихо, черно… Снял очки, протер стекло… Снова на нос нацепил – никого у окна.
– Что-то не то… – испугался еще больше.
Ближе подошел, заглянул… У окна застыла неподвижная темная фигура, и в неуверенном лунном свете немец увидел главное – тяжелое красное коралловое намысто на шее.
– Маруся… – улыбнулся.
Темная фигура рванулась к окну, наклонилась к немцу, схватила за грудки и втянула в комнату. От неимоверной скорости этого рывка Степка инстинктивно зажмурил глаза, сердце в пятки. Кто-то сильный и недюжинный поставил его на ноги посреди Марусиной комнаты, тряхнул за грудки.
Немец открыл глаза и ужаснулся – перед ним стоял Лешка. Голый. В одних трусах и кирзовых сапогах. А на шее… намысто коралловое.
– Вот я… Твоя Маруся… – прошептал, а немцу – гром в уши.
