– Не трогайте… моего… – скользнула сумасшедшим взглядом по обессиленным окровавленным мужчинам, переступила через них и пошла из кухни.
Лешка с усилием повернул к немцу голову и горько прошептал:
– Напомни мне, немец… За что мы боролись?
– Мне Марусиной любви не надо, я ее и без того люблю, – так же горько прошептал немец в ответ.
Лешка скрежетнул зубами, борясь с бешенством и бессилием, сел на полу, толкнул Степку сапогом.
– Пошел вон из моего дома, пока я тебя не убил.
– Убивай… Только Марусю не тронь. – Немец тоже сел, скривился от боли, показал сломанную руку. – Как работать?
Лешка махнул рукой, мол, нашел, о чем печалиться, встал на ноги.
– Пошел уже…
– Не могу… Маруся…
Лешка схватил немца за воротник, ткнул ему фуфайку.
– Забывай про Марусю… Никогда больше не увидишь ее. Клянусь…
– Все равно… – прошептал немец. – Только бы ты ее не трогал.
Лешка доволок немца до дверей, вышвырнул на двор.
– Как это? Я уйду, а ты ее убьешь. – Немец падал, вставал, шатался, как пьяный, снова падал и все лез к порогу.
Лешка занес ногу и тяжелым ударом сапога отбросил немца на середину двора. Хлоп – закрылись двери. Конец спектакля?
Немец лежал на спине посреди двора старой Орысиной хаты и смотрел в бескрайнее черное небо. Без очков оно казалось хорошо вспаханным черноземом, из которого пробились на свет божий чудные бело-голубые цветы. Они дрожали, словно совсем замерзли в этом холоде, льнули к Степке, и тот даже усмехнулся разбитым ртом, будто мог согреть их теплом своего худого неказистого тела.
– Разве холодно? – прошептал звездам, попытался подняться и в очередной раз свалился.
Сломанная рука отекла и жгла огнем. Перед глазами – размытые контуры. И зачем Лешка очки разбил?
– Только бы Марусю не трогал, – снова прошептал немец и в который раз попытался подняться.
Силы ушли в землю, растопили под Степкой снег. Немец лежал на черной, как эта ночь, земле и удивлялся тому, что мысли его были радостными – словно от того, что Лешка узнал о его любви к Марусе, весь мир теперь должен был стать светлее и радостнее.
Маруся стояла в комнатке перед зеркалом и смотрела на собственное отражение: широко раскрытыми, словно очень удивленными, глазами она рассматривала намысто, будто никогда раньше его не видела.
В комнату вошел Лешка. Маруся увидела его отражение в зеркале, выпрямила спину, подбородок – выше, взглядом обожгла, брови серпом – мол, попробуй подойти.
Лешка прищурил глаз и на миг растерялся, но не от стыда или обиды. Нет! Десять! Десять планов отмщения себе наметил. С какого начать? А-а! Она снова в свое намысто вцепилась! Зря, зря… Сейчас отучим!
Маруся и глазом моргнуть не успела – подскочил, на диван повалил, одежду с нее срывает. Она губы сжала, молчит, только глаза горят.
– Ничего, ничего… Сейчас ты мне доброе слово скажешь, – трясется, потому что вдруг такое желание ощутил, что удержаться невозможно.
Молчит Маруся. За одежду хватается, назад ее к себе тянет, но разве ей с Лешкой в силе тягаться. Содрал все напрочь. К Марусе наклонился.
– Намысто отдай.
Головой махнула – нет!
– Беды хочешь? – прошептала.
Покраснел от гнева, с силой ударил ее по щеке.
– А тебе, я вижу, еще и нет никакой беды? А? С каким-то немцем поганым тягалась – и не беда?! А? Я бы понял, если бы ты такого выбрала, чтоб не стыдно… Как… Поперек, например, или ровня… мне.
– Ну где мне до вас, попереков?! – отбрила.
Захлебнулся. Снова ее по щеке – хлоп!
– Мало тебе? – еще ближе к ней наклонился. – Или, думаешь, шучу? Нет, любонька, я теперь твой бог. Что захочу, то и будет! Только такие у нас с тобой теперь разговоры будут. Поняла?
Молчит. Лишь глаза влажными стали, дрожит слеза, еще слово – покатится.
– Отдай намысто, – аж губы у Лешки задергались.
Маруся вцепилась в намысто, закрыла глаза, и, может, оттого слеза не удержалась, покатилась.
Отшатнулся, за косы Марусю схватил – и головой об диван. Упала. Он наклонился, намысто с шеи стянул, открыл окно и швырнул кораллы в ночь.
– Ну вот и все! – рассмеялся, как сумасшедший. – Одной проблемой меньше. А теперь я тебя отдыхать провожу. – За косы схватил и поволок по полу к кухне. – Нашел я тебе хорошую комнату. Туда немцы не проберутся.
Про немца вспомнил. Остановился на пороге, женины косы отпустил, задыхается. На Марусю неподвижную глянул, зарычал, трусы спустил и навалился на нее. Насиловал немое тело по-звериному. Когда закончил, едва на ноги встал. Молча пот со лба утер, схватил Марусю за руку и потащил…
На кухне открыл двери встроенной кладовки, одним махом выкинул из нее банки-склянки, поставил в кладовку табурет, запихнул туда Марусю и закрыл на замок.
– Ну как, жена? – крикнул в закрытую дверь. – Нравится?
