Молот и крест полностью

- Хорошая басня, и мораль ее разгадать несложно, - произнес Ингульф. - Вижу я теперь и то, почему напомнил Шеф тебе эту пташку.

- Но он может оказаться и кое-кем другим… Когда Фарман встретился с ним во время своего посещения Асгарда, то Шеф, по его словам, занял там место Вёлунда, божественного кузнеца… Слушай, Ханд, ибо ты не знаешь, в чем здесь дело. Вёлунд был схвачен и превращен в раба коварным и злым королем Нидудом. Он же подрезал ему поджилки, чтобы тот не смог от него бежать. Вёлунд же обманом заманил сыновей короля в кузницу, прикончил их, из зрачков их смастерил пряжки, из зубов - ожерелье. И то и другое он вручил Нидуду. Затем же завлек в кузницу дочь короля, подпоил ее крепким пивом и изнасиловал.

- Но зачем он все это сделал, коль скоро так и оставался в плену? - спросил Ханд. - Если из-за хромоты своей даже не смог бы бежать от возмездия?

- То был великий кузнец, - объяснил Торвин. - Когда королевская дочка, очнувшись, бросилась к отцу рассказать о том, что произошло, и тот явился в кузницу, чтобы умертвить кузнеца в страшных муках, - тогда Вёлунд приделал себе крылья, которые он ранее мастерил втайне от всех. И улетел восвояси, громко хохоча над теми, кто считал его калекой.

- Чем же похож Шеф на Вёлунда?

- Он может смотреть и вверх, и вниз. Он видит то, чего никогда не будет дано увидеть простым смертным. На нем печать избранности, но, боюсь, печать эту поставил Один, Один - отец всем богам, Один Bolverk, Один - сеятель зла. Твое зелье погрузит его в сон, Ингульф. Только вот что произойдет с ним в этих снах?

Затухающее сознание еще сохраняло память о привкусе. Переданное Ингульфом зелье было настояно на меду, отличаясь от того варева, которое обыкновенно потребяли они с Хандом. И все ж за этой сладостью проступал и другой вкус… Плесени? Разложения? Что-то сухое, гнилое подкрадывалось исподволь… Уже в тот миг, когда он сделал самый первый глоток, ему стало ясно, что дух его ожидает какое-то испытание…

Однако ж начало самой грезы было и впрямь наисладчайшим. Так начинались его сны тогда, когда все его невзгоды были еще впереди, а значение их - темно…

Он плыл через фен. И чем дальше удалялся от берега, тем мощнее становились его гребки. Берег уже почти и не виден. Кажется, он плывет быстрее, чем мчащаяся галопом лошадь. Вдруг с очередным взмахом он взмыл в воздух. Руки перестают его слушаться. Он беспомощно сучит ими, но, когда страх проходит, вновь устремляется вперед, воспаряя все выше и выше, как свободная птица. Сочная зелень искрилась под ним на солнце, всюду распускались почки, заливные луга окружали подставленные свету бока утесов. И вдруг все смеркло, ибо прямо на него надвигалась непостижимых размеров колонна. Он помнил, что это такое. Он был здесь раньше. Но тогда он был подвешен на ней и смотрел во все стороны со своего возвышения. И меньше всего хотелось ему застать сейчас то видение, что открылось ему в тот раз: он не хотел еще раз лицезреть чудище с чертами короля Эдмунда, бесконечную тоску на лице страдальца, позвоночник в его руке. Если подлететь бесшумно, не оглядываясь назад, не косясь по сторонам, - быть может, удастся избежать этой встречи.

И медленно, с предосторожностями, душа-скиталица приблизилась к гигантскому темному стволу. На древе, прибитое накрепко гвоздями, висело некое существо, что отнюдь не показалось душе той удивительным. Да и из глаза существа выпирало наружу что-то острое. Пытливый взгляд. Я ли это?

О нет! Невредимый глаз существа прикрыт. Никакого любопытства к страннику.