Молот и крест полностью

Итак, он уплатил должное. Клюв выскочил наружу. И в то же мгновение он свалился с могучего древа; кувыркаясь, вертясь волчком, ибо руки его по-прежнему были скованы, он понесся к земле, отделенной от него десятками миль. Впрочем, об этом еще есть время подумать. Руки ему и вовсе не нужны. Тело его целиком подвластно ему; при желании, перевернувшись, он может снова помчаться по направлению к солнцу, а потом, сделав очередной кувырок, устремиться к тому месту, где и должно лежать его тело, к соломенному тюфяку.

Но как же чудно наблюдать за тем, что творится на земле, узнавать фигурки воинов, крестьян, купцов; кажется, все они куда-то спешат, так и пришпоривают лошадей, однако с непостижимой высоты в двадцать миль, где описывает он сейчас круг за кругом, кажется, что им никак не удается сдвинутся с места. Он видит фен, видит и море, а вот и огромные курганы, могильные холмы, что обильно поросли зеленым дерном. Это не сотрется из памяти, и в следующий раз он об этом поразмыслит. Теперь же у него лишь одна задача, и примется он за нее немедленно по возвращении, немедленно по водворении души в земную оболочку, в тело, которое лежит вон там, на тюфяке, тело, которое еще раз станет принадлежать ему…

Порывисто дернувшись, Шеф прервал свой сон.

- Мне необходимо это запомнить. Но писать я не обучен, - смущенно проговорил он.

- Я умею писать, - неожиданно отозвался Торвин. Сидя на лавке в шести футах от него, он едва был заметен в слабых отблесках засыпанного очага.

- Как же так? Ты умеешь писать, как христианин?

- Могу и как христианин… Но могу и как норвежец, как жрец Пути: ибо я знаю руническое письмо. Что же я должен записать?

- Пиши быстрее, - предупредил Шеф. - Мунин вернул мне боль, а с ней и эти слова…

Взяв буковую дощечку и ножичек для резьбы, Торвин весь обратился в слух.

- Знал бы ты, каково это, писать по-английски, да еще рунами… - пробурчал себе под нос Торвин, но Шеф его не услышал.

Воины Великой Армии собирались на свой сход подавленными и угрюмыми. Состояться он должен был за три дня до наступления праздника, которым христиане отмечают рождение своего Бога, у восточной стены города. Семь тысяч воинов могут заполонить всю округу, и уж совсем нелегко найти место для схода зимой, когда закованные в доспехи воины вдобавок закутаны в семь одежек, лишь бы спастись от пронизывающих ветров и лютой непогоды. Но, разобрав перед приступом все дома на этой стороне, Шеф тем самым освободил пространства довольно, чтобы армия разместилась у стены, заключив в неровный полукруг гигантский ее участок.

В центре же того полукруга разместились Рагнарссоны со своими подручными. Тут же реял вороний стяг. В нескольких шагах от них, обвеваемый со всех сторон шафрановыми плащами, стоял темноволосый человек, король Элла. Точнее, бывший король. Белизна же лица его была такова, что Шеф, наблюдавший за всей сценой с расстояния в тридцать ярдов, даже сравнил ее с белизной изнанки сваренного яйца.