— А тогда, Игорек, ничего хорошего. Может, конечно, и милует Жива. Но если место поганое, если там аспект Смерти держится… — Горчаков ногой отбросил какую-то палку под ногами и направился к ограде хутора. — Тогда быть беде. Помню, мне лет семь было, его сиятельство Георгий Павлович, который тогда в Сиверске сидел, с сыновьями и дружиной в Тайгу пошел. Далеко, чуть ли не за Котлино озеро. И что-то там с ними нехорошее приключилось. Половина дружины полегла, и старшего сына князь не уберег. Пропал, забрала его Тайга.
— Это из Друцких, получается? — Елена обернулась. — Я и не знала, что у Матвея Георгиевича брат есть… Был, то есть.
— Был, — кивнул Горчаков. — Александром звали. Сгинул парень. Только не насовсем… Через два года вернулся.
— Вернулся⁈ — хором переспросили мы с Еленой.
— Ага. Метра три ростом, голова — что твой котел, а зубы острые, как бы не вот такие — каждый! — Горчаков поднял руку, показывая два пальца, сложенные вместе. — Его только по рыжим волосам и узнали, когда охотники под Сиверском застрелили.
— Под Сиверском? — Я вспомнил карту в отцовском кабинете. — Так это ж от Тайги километров десять, не меньше!
— Двадцать с лишним. Видать, только ночами шел княжич… Будто домой возвращался. — Горчаков мрачно усмехнулся. — Мы потом уже узнали, что и у Зубовых, и у Друцких в вотчине люди пропадали.
— Получается, их Александр, — поморщился я, — того… Скушал?
— А кто еще? Явно не на траве такой здоровый отожрался. Упырь же с обычного человека получается, а если вырос — значит, много народу высосал. Видать, хитрый был, раз раньше не попался. И крепкий — говорят, в него двадцать пуль засадили, чтобы упокоить.
— И ты его видел? — Елена первой подошла к ограде и распахнула калитку. — Тебе дедушка Свят показывал? Семилетнему?
— Да ну что ты такое говоришь? Упыря сразу на месте и сожгли — не хоронить же в семейном склепе такую образину… Даже гроб нигде не пройдет. — Горчаков пропустил меня вперед. — А рассказал-то дед уже потом, когда мне лет было, как Игорю сейчас, если не больше.
Я тут же представил себе картину: распростертое на земле огромное тело, в котором не осталось почти ничего человеческого. Когтистые ручищи в мой рост и непропорционально большая голова с уродливой пастью, полной здоровенных острых зубов. Почерневшая мертвая кожа, покрытая грязью, трупным ядом и засохшими пятнами крови. Чужой, не своей — вряд ли даже вся мощь аспекта Смерти могла заставить биться уже остановившееся сердце упыря.
Недобрая магия Тайги подняла лишь тело, оставив ему крупицу прежнего сознания. Но и ее хватило, чтобы оживший… точнее, не-мертвый княжич Друцкий решил вернуться в отчий дом. И медленно тащился сначала через лес, потом через реку — видимо, прямо по дну пешком — и уже после этого по дорогам, отыскивая путь в родной Сиверск. Днем забивался в какую-нибудь темную щель, а ночью снова шагал на юг. Охотился.
И жрал.
— Знаете, что-то мне после таких разговоров в лес идти не хочется, — поежилась Елена. — Вот вообще.
— Да я тоже думаю… Поздно. — Горчаков указал рукой в сторону горизонта, который понемногу начинал окрашиваться в вечерние цвета. — Через час уже темнеть начнет, а еще ехать.
— Что ж… — Я прикрыл за собой калитку. — Значит — по домам?
— Если торопишься — отвезу тебя, конечно, — вздохнул Горчаков. — Но как по мне — лучше прямо здесь заночевать. Заодно хозяевам поможем порядок навести. А на рассвете еще следы поищем — вдруг повезет. Утро вечера мудренее.
— Поднимайся, — тихо проговорил я, касаясь смятого нагрудника металлической перчаткой. — Твое время еще не пришло… Ваше время еще не пришло!
Мой голос гремел, набирая силу, и преторианцы один за другим вставали, стряхивая с брони изрубленные тела врагов. Отцу не было угодно наделить меня могуществом сестры, способной залечить любые, даже самые тяжелые раны. И я делал для своих бойцов лишь то, что мог: делился текущим по жилам первородным пламенем, способным поднять уже бездыханное и обескровленное тело.
Преторианцы вставали и шли в свой последний бой. Раненые, мертвые — какая разница? Они сами выбрали судьбу, согласившись отправиться со мной на Эринию. Едва ли хоть кто-то сегодня уцелеет. И пусть для всех нас бросок линкора через подпространство стал дорогой в один конец, пусть всего моего могущества не хватит спасти хоть одну жизнь, на штурм цитадели я поведу их сам, лично, как и положено командиру Легиона.
Как и положено Стражу.
Когда я подошел к воротам, все стихло. Преторианцы замедлили шаг, а потом и вовсе остановились за моей спиной. Повторители смолкли, орудия на стенах уже давно превратились в оплавленные куски металла, последняя из темных тварей погибла, смятая ботинком штурмовой брони, и сражаться у стен цитадели было больше некому.
Я сжал свободную руку в кулак и потянул на себя, будто дергая невидимую цепь, и ворота содрогнулись. Механизмы и сторожевые чары держали крепко, но через меня текла сила, перед которой не устоял бы даже самый крепкий металл. Створки со стоном выгнулись, сорвались с петель и, наконец, рухнули, освобождая путь.
