— Так говорите. — Я заложил руки за спину. — Я весь внимание.
— Откажись от титула. Сейчас или позже — неважно. У вас всегда будет такое право, — тихо проговорил Орлов, чуть замедляя шаг. — Да, род Костровых перестанет существовать, однако ваша семья будет жить. Вы выдадите замуж обеих сестер, а сами сможете поступить на государеву службу. Империи нужны такие люди.
— Вот как? — поморщился я. — А как же мой дом? Вотчина? Гром-камень?
— Их получит кто-то другой. Тот, кто заявит свои права и сумеет убедить государя. — Орлов огляделся по сторонам и продолжил еще тише: — Разумеется, его сиятельство Николай Платонович откажется от своих обвинений. И, возможно, даже предложит отступные. Достаточно большую сумму, чтобы обеспечить вашим бабушке и дяде достойную старость, а сестрам — приданое.
Чего-то такого и следовало ожидать. Орлов, надо отдать ему должное, сразу перешел к сути вопроса, а не пустился в пространные разговоры о благе Империи. И сказал все как есть, без намеков.
— Значит, вот так вы собираетесь навести порядок на Пограничье? — усмехнулся я. — А как же государь? Он тоже не станет возражать, если я продам наследие моих предков за горстку империалов, спасая свою шкуру?
— Игорь Данилович… — Орлов недовольно нахмурился. Но все же сумел взять себя в руки и продолжил, указав на серые башни вдалеке над водой. — Как вы думаете — сколько человек в гарнизоне Орешка?
— Около пятиста человек. Или даже тысяча. — Я прикинул размеры древней твердыни и казармы на этом берегу. — Но какое это имеет отношение?..
— Сто восемьдесят четыре солдата. Не считая Одаренных офицеров, конечно же. — Орлов со вздохом покачал головой. — Казна не так богата, чтобы держать на Пограничье несколько полков. Люди куда нужнее государю на южных рубежах, и уж тем более — на западных. Вам он помочь не сможет! И я тоже не смогу — даже если сам буду отчаянно этого желать.
— Не припоминаю, чтобы я просил о помощи. — Я сложил руки на груди. — Северяне испокон веков сами справлялись со своими сложностями. Дружина нужна мне не только для того, чтобы собирать десятину.
— Ваша дружина…
Орлов взглянул исподлобья, но продолжать не стал. Видимо, уже сообразил, что ни переубедить, ни уж тем более запугать меня последствиями не получится. И наверняка даже успел пожалеть, что вместо осторожного и благоразумного дяди ему достался совсем другой Костров.
— Вам когда-нибудь приходилось видеть шершня, угодившего в пчелиный улей, Игорь Данилович? — вдруг произнес он. — Если нет — наверняка несложно представить: старший брат осы, огромный крылатый хищник, самой природной раскрашенный в грозные цвета. И его враги. Тоже сильные и тоже наделенные острыми жалами — однако лишенные той храбрости, которая из всех насекомых присуща лишь шершню. В честном бою он, пожалуй, одолел бы любого. — Орлов покачал головой и вздохнул. — Но шершень один, а пчелы нападают вместе. И даже если пять, шесть, десять из них погибнут, исход…
— В вас пропадает великий баснописец, Павел Валентинович, — раздраженно бросил я. — Но уж не знаю, зачем вам вдруг понадобилось пояснять очевидное. Я и так уже понял, что для Москвы и его величества императора Пограничье — лишь улей с насекомыми. Они будут с интересом наблюдать, кто кого одолеет, однако вмешиваться… Впрочем, меня куда больше интересует другое: что вы — лично вы станете делать, если шершень все-таки не пожелает улететь подобру-поздорову? — Я остановился и взглянул Орлову прямо в глаза. — Если он решит откусить головы всем бойцовым пчелам до единой, а потом прогрызет улей и загонит свою жало в брюхо их пчелиному патриарху?
Орлов нахмурился. Впрочем, злобы или недовольства в его взгляде я так и не увидел. Его сиятельство честно отрабатывал положенный по чину оклад, пытался предупредить меня и даже выдумал весьма поэтичное сравнение, однако, похоже, ничуть не расстроился от того, как все вышло и чем закончилась беседа.
На мгновение в темных глазах напротив мелькнула искорка. Которая, впрочем, тут же потухла: как человек государя, Орлов, разумеется, никоим образом не мог поощрять то, о чем я разве что не заявил прямо.
— В таком случае, я скажу, что этот шершень — самый упрямый и отважный сукин сын из всех, кого я когда-либо знал, — тихо проговорил он, протягивая мне руку. — И от всей души пожелаю ему удачи на суде.
— Снести бы тут все… — задумчиво протянула Полина. — И заново отстроить.
Из дюжины зданий в Гром-камне срочного ремонта требовали… да, пожалуй, все. Причем пяти он был необходим лет этак двадцать назад, и еще два явно проще было поставить с нуля, а все, что осталось от когда-то крепких срубов — пустить на дрова. Будь воля Полины, она потратила бы все заработанные на трофейном золоте и шкурах деньги на обновление усадьбы.
