Мне показалось, что «очень неприятно» чересчур мягко сказано. Вид у нее был такой, словно ее подвергли жестокой пытке. Видимо, мистер Олдерман специально поставил такие замки, чтобы Инге без нужды не открывала двери. Впрочем, вполне допускаю, ему просто доставляло удовольствие видеть, как она каждый раз, вставляя ключи в замочные скважины, корчится от невыносимой боли.
За дверью простерлась комната размерами с мой номер в Вальгалле. Но если мой номер был оборудован так, чтобы я ощущал себя в нем комфортно и получал удовольствие, то в помещении, где мы сейчас находились, буквально каждый предмет служил совершенно противоположной цели – выводить Хэртстоуна из себя.
Во всех других помещениях этого дома, которые я успел увидеть, были окна. Здесь они отсутствовали, и яркие солнечные лучи, которые так любят эльфы, заменял резкий, холодный и раздражающий свет тянущихся рядами вдоль потолка люминесцентных ламп, из-за чего мне казалось, что я попал в магазин уцененной мебели.
На полу, в уголке, сиротливо притулился широкий матрас, застеленный белыми простынями. Ни подушек, ни одеял, ни покрывала. Слева виднелась дверь, по всей видимости, ведущая в ванную, а справа – распахнутый встроенный шкаф, где висел одиноко костюм. По виду он был вполне впору взрослому Хэрту, однако фасоном и цветом не отличался ничем от того, в котором позировал для портрета ушедший безвременно Андирон.
На стенах висели белые доски, каждая величиной со школьную, и на каждой виднелись надписи, тщательно выполненные крупными печатными буквами.
Надписи черного цвета гласили:
СТИРАТЬ САМОСТОЯТЕЛЬНО СВОЕ БЕЛЬЕ ДВА РАЗА В НЕДЕЛЮ = + 2 ЗОЛОТЫХ.
ПОДМЕТАТЬ ПОЛ НА ОБОИХ ЭТАЖАХ = + 2 ЗОЛОТЫХ.
ВЫПОЛНЯТЬ ПОЛЕЗНЫЕ ЗАДАНИЯ = + 5 ЗОЛОТЫХ.
На остальных досках надписи были сделаны красным:
КАЖДЫЙ ПРИЕМ ПИЩИ = – 3 ЗОЛОТЫХ.
ОДИН ЧАС СВОБОДНОГО ВРЕМЕНИ = – 3 ЗОЛОТЫХ.
СТЫДНЫЕ НЕУДАЧИ = – 10 ЗОЛОТЫХ.
Я насчитал с дюжину таких списков и содержащихся рядом с ними нравоучительных призывов:
НИКОГДА НЕ ЗАБЫВАЙ ОБ ОТВЕТСТВЕННОСТИ.
СТРЕМИСЬ БЫТЬ ДОСТОЙНЫМ.
НОРМАЛЬНОСТЬ – КЛЮЧ К УСПЕХУ.
Мне вдруг показалось, что я стал маленьким и над моей головой нависли со всех сторон взрослые. Они мне грозят укоряюще пальцами, перечисляют мои проступки, твердят на все голоса, сколь огромна моя вина перед ними, а я все сильнее съеживаюсь под их строгими взглядами, и мне хочется лишь одного: провалиться сквозь пол и навеки исчезнуть. И я ведь провел в этой комнате меньше минуты. Как же Хэртстоун жил среди подобного ужаса?
Впрочем, было здесь кое-что и похуже досок. Весьма солидную площадь пола занимала лохматая синяя шкура большого животного. Голову от нее отрезали, но все четыре лапы сохранились, и изогнутые крючки когтей цвета слоновой кости своей формой, размером и остротой вполне пригодились бы рыбаку, который собрался на ловлю белой акулы. По всей этой шкуре поблескивали золотые монеты – штук, наверное, двести, не меньше.
Хэртстоун, бережно опустив Блитцена возле матраса, глянул на белые доски с тревогой студента, который ищет свою фамилию в списке сдавших экзамены.
– Хэрт? – только и показал ему жестами я, потому что никак не мог сформулировать свои ощущения, сводившиеся приблизительно к следующему вопросу: «Можно ли мне врезать вот за это все в зубы твоему предку?»
Он ответил мне двумя скрещенными пальцами, которыми словно бы пробежал по ладони. Я знал этот знак еще с той поры, когда мы с ним жили на улицах Бостона. Хэрт мне тогда объяснил, каким образом лучше всего избегать проблем с полицией. «Правила», – означал этот жест.
– Это твои родители для тебя придумали? – Я с большим трудом вспомнил нужные жесты для своего вопроса.
– Правила, – повторил он с застывшим лицом.
«Видимо, на заре жизни лицо его выражало куда больше эмоций, – подумалось мне. – Он, как все дети, смеялся, плакал. А потом, защищаясь, будто надел на себя вот такую маску бесстрастности.
– Но почему там везде указаны цены? – повернул я голову в сторону досок. – Напоминает меню. – А эти монеты? – перевел я взгляд на синий ковер. – Твои карманные деньги? Или то, что тебе платили? И зачем ты кидал их на шкуру?
– Но это ведь шкура того самого зверя, – сказала Инге, которая до сего момента безмолвно стояла, опустив голову, в дверном проеме. – Он убил его брата.
– Андирона? – вмиг пересохло во рту у меня.
Инге, кивнув, оглянулась, словно в опаске, как бы хозяин вдруг не возник у нее за спиной.
