В Одессе, в центре Слободки, параллельно друг другу идут две улицы: Бадаева и Гордиенко. Так и в жизни шли они рядом — опытный чекист, коммунист. Герой Советского Союза Владимир Александрович Молодцов-Бадаев и его верный друг, 14-летний связной-разведчик, кавалер ордена Отечественной войны 1-й степени Яша Гордиенко. В мае, когда вспыхивают свечи каштанов, а ветер разносит по скверам и паркам солоноватые запахи моря, юные ленинцы спешат на свой большой пионерский праздник к городскому Дворцу пионеров имени Я. Гордиенко. Отсюда, от стен белокаменного дворца, они колоннами направляются в парк имени Т. Г. Шевченко, к братской могиле Неизвестного солдата. Здесь, у могил героев, пионеры дают клятву быть достойными тех, кто боролся и погиб за честь, свободу и независимость нашей Родины... Здесь, у Вечного огня, лежат две темномраморные плиты, на которых золотом высечены знакомые нам имена — В. А. Молодцов-Бадаев, Я. Гордиенко. Им посвящена эта документальная повесть.
Середина июля 1941 года.
(Из дневника младшего офицера 89-го румынского
пехотного полка)
(Из фашистской листовки от 21 августа 1941 года)
3
«ВИНТОВКУ — И НА ФРОНТ!»
Враг бросил на штурм Одессы восемнадцать
дивизий — пехоту, кавалерию, танки. Фашистские самолеты
бомбили город, порт.
«Части Красной Армии и Военно-Морского Флота, —
сообщала листовка, расклеенная по городу, — вместе
со всеми трудящимися Одессы героически отбивают
атаки озверелого врага, нанося ему тяжелые удары.
Проявим еще большую храбрость и отвагу в борьбе
за родную Одессу!»
Со степи город спешно опоясывали траншеями и
противотанковыми рвами. На строительстве
оборонительных сооружений работали все, кто мог держать в
руках кирку, лопату, лом, — старики, женщины,
подростки.
На улицах вырастали горы мешков с песком и
известкового камня — возводились баррикады. Город
превращался в крепость.
В один из этих дней Яшу неожиданно вызвали в
райком комсомола.
— Все так же рвешься в бой? — спросил секретарь
райкома Яшу, едва тот перешагнул порог кабинета.
Яша прищурился, недоверчиво посмотрел на
секретаря. Чего это он вдруг? Разговор у них был вроде
недавно. Недели две назад. «Придет еще твое время,
повоюешь, — сказал тогда секретарь Яше и, посмотрев
на него усталыми, воспаленными глазами,
добавил; — А пока собирай хлопцев — и айда рыть окопы».
Прикрыв ладонью Яшино заявление, он дал понять, что
разговор окончен.
А вот сегодня его зачем-то вызвали в райком.
— Да разве один я, многие ребята хотели бы сейчас
быть там, — после небольшой паузы ответил Яша,
кивнув головой в сторону, откуда доносился гул канонады.
— Почему же до сих пор не удрали?
— Пробовали, не получилось, — он горько
усмехнулся, вспомнив, как первый раз их вернули с
полдороги, а второй — почти с передовой...
— А траншеи рыли?
Вместо ответа Яша молча показал ладони, покрытые
желтыми бугорками мозолей.
— Вот что, — секретарь встал, заходил по
кабинету. — Вашу мореходку скоро эвакуируют...
4
Сердце у Яши екнуло. Неужели придется уезжать с
училищем? «А как же родные? — хотел спросить он. —
Ведь дома — больной парализованный отец, мать,
сестренка Нина, брат Лешка».
Вдруг ухнуло так, что задрожали стекла и в стакане,
стоявшем на столе, задребезжала ложечка.
— Дальнобойными бьют, — определил секретарь.
Он вынул из стакана ложечку, положил на ворох
бумаг. — Тут один человек заходил, смотрел заявления
ребят, которые на фронт просятся. Твое заявление его
заинтересовало. — Затем, ничего не объясняя, неожиданно
спросил: — Где санаторий Дзержинского — знаешь?
Завтра вечером направляйся туда. Спросишь дядю
Володю. Можешь идти. Гбрдиенко! — остановил он
Яшу, когда тот уже пробегал по улице мимо его окна.—
Отнеси, пожалуйста, вот это на радио... Да, на
Манежную, сорок девять, где раньше был Дом народного
