О, хоть бы глоточек воды, горсть черешен,
щепотку китайского чая с жасмином,
ещё эсэмэску о друге любимом!
Лишь только усну – мне скала в море снится,
века мои, земли – исклёваны птицей
и что надломились в костях моих спицы.
Но я всех прощаю! Старух этих, бабок
о, как бы не мой Прометей во мне! Как бы
не эта история. И не больница
ужели смогла бы я так поделиться
всей кровью моей, всем огнём, всем причастьем,
бинтами в крови, кучей порванных тряпок,
смогла ль над морскою нависнуть я пастью
над этой акульей, дельфиньей и крабьей?
И столько огня раздарить: сотни, тонны
по максимуму: ничего или всё им!
ВОРОТА МОЕЙ ФИВАИДЫ. ВСТУПЛЕНИЕ.
1.
Это, как ворота в Ковчег, в Шамбалу, в иную цивилизацию,
врата Кипы и знания Компрадоров, ворота Венеции!
Как ворота Гигантов и Матиши. О, прогуляться бы!
Там дышать мне привольней: так ягоды пахнут и специи.
Там иное течение жизни, пространства и времени!
Люди с автозавода – они коллективней, открытее!
Ибо были истоки. Здесь Кочин свои сновидения
воплотил в два романа, как в два «Жития», в два события.
Люди с автозавода намного дружнее. В бригады мы,
в мастерские, в лито сочетались, сбирались мы в целое.
Здесь и небо иное – прозрачней! И звёзды, и радуги!
Потому по характеру я – боевая и смелая!
И ворона я – белая. Даже сорока я – белая.
да хоть тот воробей, всё равно цветом, снежным да солнечным!
Вот опять я к лихим девяностым (застыла в них, впелась я!),
даже эти года пережить было легче! В осколочных
до сих пор вся раненьях душа. Как нас хрястнуло!
Как завод развалили. Как «Волгою-Сайбер» потешились.
Как за водкой ломились, отделы сметая колбасные,
в магазинах на Северном, и посылали всех к лешему.
Ты моя Фиваида – врата твои Автозаводские!
Проходная и пропуск. Храню я его, как реликвию.
У нас не было так, как Канавинские, как Московские,
где доступные барышни, где покупные, безликие.
Где базарно. Зазывно, Растленно. И всё не по-нашему.
Где не стыдно и пол поменять: хочешь в девку, во брата ли.
Мы иные совсем: иногда вот столкнёшься с Наташею,
а она – это Петя!
У нас нет такого отвратного!
И – по-матному…
Я-то помню, какими усильями, потом, зарплатою
добывалось моё! Моё кровное, лучшее, правое!
Шубку кроличью помню свою и картузик ондатровый .
И опять прихожу я сюда – связь здесь чую с державою!
Возле парка стою, словно вижу Москву златоглавую,
на проспект Октября я иду, словно с Питером венчана.
А на Южном шоссе, где троллейбус – тот детский! Купавою
на ветвях-проводах расцветает судьбою извечною!
2.
В Соцгороде я родила тебя, сын мой!
Ворота больницы открылись – в цвет синий
покрашены краской. Роддом. Плачут дети,
моей Фиваиды вливаясь в бессмертье.
Здесь мягкое солнце на ощупь, что булка,
вот-вот провалюсь я в него жарко, гулко.
Стекляшкою бьётся на плачи предсердье.
– Дыши! – мне кричит медсестра милосердья.
Хватаю за руку её или плачу?
Мой сын – это больше, чем дитятко, мальчик,
моя Фиваида его охраняет:
голубка, заступница, нянюшка-няня.
Я сына качаю. Я сына целую.
мы пахнем анисом, заморскою туей,
овсяною кашкою, морсом и вишней.
Но грудь сын не брал, грудь была моя лишней,
и я молоко – млеко я человечье
цедила в бутылочку. Утро ли, вечер…
Ещё у детей вот с такой патологией
рефлекса есть пищу – нет, и на подмоге я.
Но здесь, в Фиваиде, иная дорога:
мы с сыном гуляли, Ока где и Волга,
кормили мы булкою сладкою чаек
клювастых, горластых, лихих попрошаек.
Моя Фиваида мала, что песчинка,
в кулачном бою зла с добром поединка,
ужель Золотой нас Телец объегорит,
плохой экологии тяжкое горе?
Ужель в нашу спальню вражина прорвётся,
где тёплое небо, где мягкое солнце?
Ужель нас рассорит плутоний и стронций?
Но сыну читала я про краснодонцев
полезные книги и пела я песни:
кровиночка, заинька, самый чудесный!
Моя Фиваида – хранит от худого
и – в ноги, в колени, к иконам я снова!
В душе моя боль – в её пряной утробе,
о, я оседаю от крика в сугробе…
А после спасала, бежала, рыдала.
Спасла! Я хватала, мальца в одеяло
закутав, на «Скорой» мы мчались в больницу.
Ворота откройтесь! Пора расступиться
вот этим вот сводчатым, каменным стенам:
волхвы собирают дары сокровенно,
Пилат натянул свою шапку-ушанку,
и Каин взял камень – и мне метит в ранку,
и взяты уже на «Титаник» билеты…
Ужели мной мало прочитано-спето?
О, сколько бы я не учила, всё мало,
о, сколько бы ни говорила, взывала,
молила, просила, в подушку рыдала,
всё мало, всё мало, всё, Господи, мало!
Чтоб сына сберечь помолиться я выйду.
Где мягкое солнце, тянусь в Фиваиду,
в туннели её, золотые сосуды:
Здесь сын мой возрос! – повторяю я люду.
3.
Из шинели Гоголя, из его Миргорода –
да на свет этот солнечный, этот хрустальный,
а вот я – из Соцгорода, тканого мигами,
обережного небом и Архистратигами.
Мой Соцгород, как будто калачик пасхальный!
Исходила, исцокала туфли я модные
на болотах его. Это, как город в городе!
Это родина в родине! Красной смородою
на окраине цвёл горизонт. Из породы я
трудовой. До сих пор пальцы крыты мозолями!
Но какие мы песни пропели всевечные,
но какие мы, словно равнины, раздольные.
Не расчеловечить нас. Мы – человечные!
Ах, как в юности, помню, то шумом, то гиканьем
наполнялись заулки, скворечным чириканьем,
