Моя жизнь, что провал, мне небесный лоскут –
это пропасть Галлеи. Я рваные кости
посшивала свои! И на шее я жгут
перегрызла. По мне доброта хуже злости!
Неприятия наши – холщовый цинизм.
Вот простые отцы так плюют на иконы,
после автокефально на гибель отчизн,
разрывая аорты, сжимаясь в поклоны!
Так и ты мне целуешь ладошку мою,
прежде гвоздь туда вбив свой кривой и проржавый!
У меня моё небо!
Под ним я лежала,
больше я ни под чем, ни под кем! Я молю:
стань хоть дымом! Хоть этим вот «Миром с Войною».
Хоть Наташей Ростовой. Она – предо мною.
Хватит спорить, уже поменялось поновой
разномастие шлюх! Вот пришли молодые,
крутобёдрые, пышно, духмяно литые!
И твой пламень потух! И пожух!
Спор старух,
где целую обеих. Люблю этих двух!
***
Обычно
хороший художник – плохой поэт,
хороший поэт, но плохой художник!
По горло быть в звуках, которых нет,
по локоть быть в красках, разбавленных ложью!
По песню быть в смерти. Спасаю. Зову.
Сама над мостом распластав своё тело,
над раною вечной! Я, как тетиву
на лук нанизала. Я так отболела,
когда поняла, нет ни сердцем, каков!
И нет, ни умом, позвоночником, костью!
Я кровь выжимала из черновиков,
из фраз, что свисали рябиновой гроздью!
Никто не внимал мне Галлеевой мглой:
вы те, кто не будут отлиты в граните!
Хотя б не давите.
Хотя б не топите.
А, впрочем, я – тело над раной живой.
Вы так не свободны: ошейник и цепь,
увы, не свобода! И лужи лоскутья –
не воды! Но мне вас намечено петь:
художника в рифму, что в виселиц жердь
сующего голову, жил синих вздутья.
Поэту поэт – это сладкая боль.
Поэты – соперники каждый друг другу!
Я так вам сочувствую, сыплющим соль
на кровь аномалий в шмон, гомон, в юдоль.
Художник художнику – вырвать бы руку …
И надо мне было: себя, что гадюку
за шею душить! Позвоночник спинной
наполнить какой-нибудь силой иной –
портняжной, скорняжной, охотничьей, млечной,
и жить было б проще. Дышать было б легче!
И вырвать бы глотку, зарыть под сараем.
Молюсь: не писать! Я смогу!
Не смогла я…
***
«А СУДЬИ КТО?»
А. ГРИБОЕДОВ
«А судьи кто?» Да, мне неважно кто!
Меня судили всякие! Благие,
слепые и глухие. Решетом
цедили всё моё – друзья, враги ли,
и влево шаг, и вправо шаг, квадрат небес.
Вся жизнь моя – всегда была восстаньем!
Вся – буревестник. Птичка. Причитанье.
И отпеванье вас, как поэтесс!
Живых – в гробу своих еловых книг.
Ах, судьи, судьи, милые мои вы!
В вас много всякого: палач, грибник, печник,
свечник и травник, прессовщик, взрывник,
мучник, стряпуха да актёр игривый!
Сожгите дудки: в топку, в печку их!
Порвите струны. Сердце с корневищем,
в котором жемчуг, в створках золотник.
Да ни костёр мне страшен, ни огнище!
Ни то, что люди – в круг: мастеровой,
банкирный, театральный, толмачёвый,
ни то, что дудки, вспыхнув, огневой
золой да пеплом на ладонях – чёрным,
а то, что я опустошусь боюсь.
Коль я беременна всю жизнь одним искусством!
И не гожусь я на иное, кроме чувств!
Новья строки! Я состою из уст
и сердца состою я среброусто!
О, судьюшки! Сударушки! Ребром,
рогатиной, булавой, ятаганом
вооружились острым топором
да бердышами, навалились рьяно
и графоманно! Дюже филигранно!
Я с вами, о, зачем-то покаянно,
видать от воспитания. Ну, пусть!
Гори, гори, моя ты самогудка,
и гусли, и жалейка, бубна брус,
я, что раскольник ныне возгорюсь,
лишённый от отчаянья рассудка!
А, впрочем, люди собрались – король-то гол!
И гол судья! А людям зрелищ, хлеба!
А вы им – землю. Там, где просто боль –
неба…
***
Кто талантлив во всём – не талантлив ни в чём!
Или физик – плохой,
или лирик – ужасный.
Или высь инквизитором и палачом,
или будь ты поэтом, иль будь ты врачом,
или будь ты священником. Что тебе – страсти,
что тебе отворённые вены? Горим!
Мы в душе, как Нероном обугленный Рим
и при этом играем на скрипках в контрасте.
И сапёр, и минёр, что себя сам – на части,
а художник, так вовсе в стихах ни бум-бум!
Или:
вешать на палец покойника бирки,
или: Анной Ахматовой в сонмище дум
с Гумилевым в одной Петербуржской квартирке
жить семьёй. А иначе, ну, право, не надо!
Или будь ты поэтом, иль стань прочим всем:
музыкантом, вязальщиком или солдатом,
капитаном, уборщиком или магнатом,
но не надо туда, где крылато и свято,
это, словно растлителем да в Вифлеем!
Ты останься читателем, коль ростовщик ты,
надо мной подержи панцирь,
крепость, защиту!
И не надо в журналах печататься, мнить
из себя, что великий. Велик ты – за деньги!
Будь стеной или деревом лучше. В тени,
чтобы путник укрыться мог, о, нет, ни-ни
не тянись ты к перу, не пиши ты элегий.
Ибо пишущий – он не спасётся в Ковчеге,
он проляжет мостом над бедою своей,
под его позвоночником стоны столетий,
по кости его можно создать всех трагедий
образ будущих,
прошлых и нынешних дней.
Да, сам Бог был поэтом и не был при этом
он атлетом, полпредом, не был он в декрете,
не курил сигареты он на факультете,
но зато сочинил дивный-дивный Псалтирь!
Как они восхитительны сны о блаженстве!
Благодати во всю неохватную ширь!
Будь собой, умоляю! Свой стих спрячь ты женский,
Магдалиной уткнись: кулачки под коленки,
и со мною поплачь по-простому, вселенски
в мой алтарь, в то щемящее, словно Сибирь!
***
Мне небо тверское упало на плечи!
Я воздух хватала ртом, криком и речью
