На обоих офицерах было не новое, но чистое обмундирование, свежие подворотнички, а на ногах – форменные, массового пошива яловые сапоги, отпечатки которых, как еще вчера определил Таманцев, несомненно, не имели сходства со следами, обнаруженными у родника.
Если Андрей разглядывал офицеров главным образом с любопытством, то Таманцев сосредоточенно работал: на всякий случай составлял мысленно и запоминал словесные портреты обоих – занятие сложное, требующее острого глаза, опыта и наблюдательности.
По перрону пробегали два молоденьких лейтенанта – рыжеволосый, коренастый, с забинтованной рукой на перевязи и тонкий, сутуловатый, с пачкой газет под мышкой. Увидав Андрея, стоявшего позади круга зрителей, они бросились к нему.
– Блинов, ты?! Вот это встреча!.. Здорово! – вперебивку закричали они, пожимая Андрею руку и хлопая его по плечу. – Ты где?
– 3-здесь... – смущенно промолвил Андрей.
– Смотри!.. Мы-то думали, ты там... – указал рукой на запад рыжеволосый, и оба продолжали: – Говорили, ты после госпиталя в разведку попал... за линию фронта... А ты по тылам кантуешься...
– А вы к-как, р-ребята? – попытался перевести разговор Андрей.
– Два месяца в боях... Видишь, по ордену прибавилось... До Восточной Пруссии дошли... – тараторили лейтенанты. – А ты свои чего не носишь?.. Три благодарности от Верховного...
– Как там, в б-батальоне? Васек К-косолапов, Терпячий, Скоков?
– Васек убит, а Терпячий в госпитале... И комбат убит, и замполит... Еще под Минском... Прямое попадание в капэ... – перебивая друг друга, восклицали лейтенанты. – Наумов на амбразуру лег – посмертно Героя дали... И ротный твой погиб, и Фельдман... А Басову ноги оторвало... И меня тоже хватило. – Рыжеволосый приподнял перебинтованную руку и радостно сообщил: – Гангрена начиналась, чуть не оттяпали!.. Старого состава человек сорок, остальные из пополнения... Нас под Варшаву перебрасывают... Идем – посмотришь!.. Наш эшелон на втором пути... Скоро отправляемся...
– На втором п-пути... Сейчас, ребята...
– Идем! – Рыжеволосый ухватил Андрея за руку.
– Сейчас, р-ребята... Одну минуту... Сейчас п-приду...
С тоской смотрел Блинов вслед убегавшим офицерам; он чувствовал, как слезы навертываются на глаза.
– Ты что, Андрюша? – подошел к нему Таманцев.
– Ничего, – дрогнувшим голосом сказал Андрей. – Мой п-полк...
– Я понял...
– Под Варшаву едут... В-васек убит... и ротный, и к-комбат... – Андрей отвернул лицо: слеза все же выползла и заскользила по щеке. – А я... ищи и с-собирай окурки... Не хочу! – обиженно произнес Андрей. – П-подозреваемые, проверяемые – сам черт ногу сломит... П-пропади они в-все п-пропадом!
– Милый, да если окурок нужен для дела, за него полжизни отдать не жалко! – заверил Таманцев, поспешно соображая, как разрядить ситуацию, и вмиг настраиваясь «бутафорить»[28].
– В п-полку я ч-человеком был... Лучшим взводом к-командовал! А з-здесь иждивенец ваш... и п-пользы от меня...
– Некачественно ты ко мне относишься! – сделав обиженное лицо и раздувая ноздри, заявил Таманцев. – И к Паше тоже!
– П-почему некачественно? – запротестовал Блинов.
– Потому!.. Если ты серьезно считаешь, что от нас здесь меньше пользы, чем на передовой, то... извини... Это настолько оскорбительно – нет слов!
С обиженным видом и не без возмущения Таманцев развел руками и, чувствуя, что теперь надо смягчать, примиряюще продолжал:
– Ты эти завиральные мысли брось... Какой же ты иждивенец?.. А кто на этих двух наткнулся?.. Кто лейтенанта нашел?.. А след у родника?! Дурашка, да мысленно я тебе аплодирую!
– Т-толку-то что?
– Толк будет! Как говорил товарищ Христос: ищите и обрящете!.. Ты пойми... – Таманцев неожиданно обнял Андрея и быстро доверительно зашептал: – Я обучу тебя стрельбе по-македонски, силовому задержанию... поднаберешься опыта, оперативная хватка появится – да тебе же цены не будет!.. Мы с Пашей сделаем из тебя настоящего чистильщика!.. Волкодава!..[29] Да ты любого парша[30] голыми руками брать сможешь!..
Пляска оборвалась внезапно. На путях у эшелонов призывно заиграл горн, зазвучала повторяемая громкими голосами команда: «По ваго-нам!.. По ва-го-он-ам!..» Многие оборачивались, высматривая, какой эшелон отправляется; гармошка умолкла.
Маленький пехотинец, бросив плясать, с досадой сплюнул и, переводя дыхание и утирая платком мокрое лицо, вытянулся, став на цыпочки, чтобы разглядеть; ему крикнули из толпы, и, махнув гармонисту рукой, он, одергивая гимнастерку, подошел к старшине-артиллеристу и, энергично пожимая ему руку, ломающимся баском, улыбаясь, но с огорчением громко сказал:
– Ну... бывай! Свидимся – допляшем!..
И вслед за гармонистом пошел из круга.
Зрители неохотно расходились. Круглолицый капитан и лейтенант, словно что-то вдруг вспомнив, заторопились и, покинув перрон, направились в город.
В их поведении не было ничего подозрительного или даже примечательного. Если на станции они не прислушивались к разговорам, не присматривались и не проявляли интереса к воинским эшелонам, то теперь они шли, разговаривая между собой, и ни разу не оглянулись.
