Старушенция нагибается поднять монетку, а сзади набегает парень и кричит: Эй, старая, оставь, монетка моя! – Вдруг он изменяется в лице и говорит, смущенно улыбаясь: Ой, девушка, извините, я перепутал!
Милицанер поспешает за какой-то старушенцией. Та сворачивает за угол, но только Милицанер заглядывает туда, как в лицо ему прыгает взъерошенная кошка. Милицанер увертывается
Девушка входит в кабинет и видит там врача – старую-старую старушенцию, которая скрипуче и медленно говорит: Раздевайтесь! Девушка раздевается, а старушенция-то и исчезла, вместо нее стоит колеблющийся золотистый столп света, который обволакивает девушку, кружит, и она утомленная рушится на пол.
Среди многочисленных древнегреческо-римских героев и персонажей, бросившихся и заселивших в свое время российскую литературу, кажется, единственно обойденной оказалась Лесбия. Собственно, как и все это томление по бытовой умиротворенности, размеренности и осмысленности (впрочем, малодостижимым в окружении всего безумного и яростного всех времен) – не явилось ведь в определенности и чистоте, чтобы сказать:
– А вот и я! —
Так вот она теперь и говорит:
– Это – я!
Или заведем себе козленка – а тут новые законы, и весь скот перережут.
Или заведем что-нибудь такое – а тут некстати политикал корректнесс.
Или, совсем уж отчаявшись, Лесбия, пригреем какую-нибудь мышку, тут от нее зараза и эпидемия.
Или руку, руку одну станем ласкать совместно – глядь, а она покрылась волдырями, гнойниками, коростой и проказой.
Или, или, или давай, Лесбия, бросим все на свете, а, глядь – новые таможные правила вводят
Или, или, давай, давай, давай, Лесбия, расстанемся, разъедемся, а тут – никуда, никуда не денешься, все позакрывалось.
Ну, ну, ну, ну тогда давай, давай, давай, Лесбия, давай, пойдем к народу – а он уже весь в себе полон и замкнут и никого больше не принимает
