Помню, как в детстве мама принесла мне достаточно уродливого плюшевого Мишку, сразу же ставшего моим любимцем и последующие 10 лет. Да и поныне. Помню, как постепенно стал он уменьшаться в размере и относительно, по сравнению со мной, выраставшим и мужавшим, и абсолютно, теряя свою опилочную плоть. Помню, как безудержно разрыдался я, когда, вытаскивая его из-за дивана, я рывком оторвал ему лапу. Хотя, нет, нет, это плакал Сашка Егоров, мой сосед по коммунальной квартире. Сквозь тонкие стены, разделявшие наши соседние комнаты, я услыхал его громкие всхлипывания, постучал в дверь, вошел и увидел его с одноногим Мишкой в руках. Это был его Мишка. Или, скорее, другого моего соседа по квартире – Толи Мудрика. Точно уж и не припомню. Но я не столь забывчив, чтобы не помнить, как я зашел в его комнату в отсутствие всех ее обитателей, взял Мишку, с неимоверным усилием оторвал ему ногу и бросился бежать. И был пойман. И был бит. Но и опять-таки, опять-таки, я не столь забывчив, чтобы запамятовать, что это сам Толя Мудрик был бит родителями. Или Сашка Егоров? Или они не были моими соседями…? А моим единственным достоянием в ту пору военного детства был огромный, неуклюжий деревянный автомобиль, сколоченный отцом прямо на моих глазах. Вот это, вроде бы, я точно помню. Вроде бы точно.
Впрочем, проблема достоверности детских воспоминаний, как и сновидений, не столько в их реальности (зачастую они имплантированы в нашу память чужими рассказами), сколько в постоянных попытках описать их, схватить, завладеть ими. И убедить в этом всех. Прежде всего, самих себя. Убедить себя перед лицом посторонних.
То есть проблема в схватывании детства, все время находящегося на грани ускользания. Вернее, скользящего по этой границе. Не исчезающего, мерцающего, но так и не ухватываемого грубыми взрослыми руками в своей окончательной убедительной наличности.
Степень и возраст поэтической зрелости определяется тем моментом, когда, обращаясь к детским стихам, поэт способен не изменить своей поэтике, но только подтвердить ее, как бы все предыдущее время воспаряя ввысь и вверх, моментным движением вернувшись к тому, что именуемо истоками, обнаруживает это же самое как данность, не обремененную необходимостью своего мгновенного локального обнаружения, но лишь боковыми, мягкими, плюшевыми замирающими усилиями ретро-младенца в его омни-перманентном нерефлектируемом мерцании в пределах точки отсчета и местом окончательной, еще им и не мыслимой, но уже не им самим предумысленной точки неминуемой прописки, при обращении вокруг оси эйдосной симметрии, совпадающей, буквально налагающейся на первую.
