Что он кричал дальше, он особо не помнил. Что сказал граф, когда, подхватив почти бесчувственную, словно получившую удар ножом, Милаху, он не расслышал, знал только, что это что-то очень злобное, и что волов теперь ему не видать. Граф со своей челядью уехал, но исступление Альфонсо не прошло, и он выскочил во двор, от души кричать в небо и со всей силы швырять по курам камнями, пока в какой то момент не обнаружил внутри себя странную, звенящую пустоту, словно злость выжгла все эмоции, оставив обгорелую пустыню души наедине со всеми проблемами. И от этой болезненной пустоты было только одно лекарство, и Альфонсо не преминул им воспользоваться.
Он напился водки и пошел спать.
Все таки у лунного света свое очарование, словно скупой купец, по крупице дарит он свет каждому предмету, покрывая серебром но не разрушая ту загадку, ту манящую тайну, которую дарует темнота. Вот неведомое чудище распустило свои щупальца, и лишь прикоснувшись в нему, становится ясно, что это просто куст, который днем был просто кустом изначально, а в темноте – мог быть всем чем угодно.
Прошло трое суток. Альфонсо шел по полю – одинокий черный силуэт среди бескрайних черных просторов, убеждая себя в том, что выполз на ночную прогулку не потому, что боится нападения тамплей, а потому что выспался днем, а арбалет и плотницкий топорик взял для защиты от собак. Они, правда, на него и не нападали, но кто эти собачьи души сможет предугадать? Да и странное волнение сжимало грудину нудной тоскою.
Топот копыт по ночной дороге не стал сюрпризом, скорее, сбывшимися отрицательными прогнозами, а движение скачущих всадников в черных плащах Альфонсо встретил, наблюдая из кустов. Всадники кончились, грохот – остался, потом появилась карета, удивившая Альфонсо: какой дурак на убийство приедет в карете? Но потом екнуло сердце – Иссилаида осталась в доме, сотрясать храпом стены, они, конечно, скорее всего, ее не тронут, но мало ли?
И все же Альфонсо бежал домой так быстро и осторожно, как только мог, прикрываясь кустами, стараясь не шуметь, периодически продираясь через заросли крапивы и грязные лужи с противным илистым дном. Когда он приблизился к своему особняку, в доме уже во всю распоряжались налетчики, мелькали в окнах факелы, стоял грохот падающих вещей, грубые голоса, но визга слышно не было, может, даже они не смогли разбудить Иссилаиду посреди ночи, а повариха и служанка… Ну тоже не подавали голоса.
Карета осталась на въезде во двор, и Альфонсо решил захватить ее пассажира в заложники: справиться со всеми людьми в доме он не сможет, и будет угрожать налетчикам расправой над, несомненно, важной персоной, которая сидит в карете.
Альфонсо бесшумно подкрался, открыл дверцу кареты, выставив вперед топорик, тихо сказал:
– Спокойно, без глупостей и резких движений.
– Здравствуй Альфонсо, – сказала тень, – я так и думал, что какой нибудь демон Сарамона предупредит тебя о нашем визите.
– Герцог Морковкин?! Какого рожна Вы вламываетесь в мой особняк?
– Я хочу убить тебя.
– За что?
– Милаха покончила с собой. Сбросилась в реку, вскоре после того, как мы были у тебя. Она любила тебя, любила так сильно, что не побоялась разгневать Бога. И теперь, граф Альфонсо дэ Эстэда, ты мой личный враг, и я не успокоюсь, пока не уничтожу тебя. Пока не увижу, как твое тело засыпают землей, как будут засыпать землей тело Милахи, самого дорогого мне человека на всем белом свете.
Из особняка начали выходить силуэты с огоньками, а между ними, светлея белыми пятнами, в ночных рубашках шли: Иссилаида, повариха, служанка и Микула, в полном сонном недоумении.
– Жива, – облегченно вздохнул про себя Альфонсо.
– Ваша светлость, его нигде нет, – сказала одна из теней, – и баба его не знает, где он.
– Конечно его там нет, идиоты, – спокойно, и как-то немного грустно сказал Иван, – потому что он рядом со мной стоит.
– Стойте там или я прикончу герцога! – крикнул Альфонсо и для убедительности поднял топорик, – отпустите Иссилаиду.
– Да никто ее не держит, – буркнул кто то из теней.
– Ваша светлость, в том, что произошло, я не виноват. То, что она влюбилась – это ее проблемы, я не обязан был с ней вошкаться только потому, что она, видите ли, так захотела. Убирайте своих людей, пока я горло Вам не перерезал, старый ты, хрыч!
