Первым на пожар прибежал управляющий, боевой его пыл, направленный на бой с пожаром, потух при взгляде на Альфонсо. Тот спокойно стоял и смотрел на полыхающий особняк, как смотрят на свою полыхающую прошлую жизнь; Иссилаида его не любит, король все время что то требует, люди его ненавидят, как и нормальные дворяне.
– Ваше превосходительство, граф, с вами все в порядке? – обеспокоился управляющий.
– Да…,– Альфонсо не мог вспомнить его имени. В голове до сих пор стоял вой, крики, и визг заживо сгорающих тамплей, и он немного плохо слышал.
– Здесь двадцать лошадей, – проговорил Альфонсо, немного помолчав, – одну я возьму себе, остальные, раздай тем, кому тяжелее всего, только хорошенько спрячьте от королевских поборщиков. В войне им эти лошади все равно не помогут.
– Но здесь двадцать семь лошадей!
Значит, в его особняке сгорело двадцать семь тамплей. Интересно, насколько многочисленный у них орден, а то может пару-тройку десятков отсутствующих они не заметят?
Где то в другом мире, где царила идиллия, все было спокойно и тихо: там не горели дома, не пытались никого убить религиозные фанатики, никого не обдирал как липку король, там сидели возле костерка, жарили на нем сосиски и смотрели на небо. И Альфонсо нырнул в этот мир, присев возле костерка, и, как брошенный уголек в сухую солому, невольно должен был этот мир разрушить.
– Я же говорила тебе, Вася, припрется, – недовольно буркнула Лилия и отвернулась к костру.
Вася?
– Мы рады графу Альфонсо в любое время, Лилечка, – проговорил, нет, промурлыкал поп. – Что привело тебя в нашу обитель, сыне?
Лилечка? От теплого голоса всегда сурового, особо важного священника текла такая карамель, что Альфонсо невольно отшатнулся, даже сосиску попридержал на костре дольше на миг. А еще потому что она своим запахом напомнила сгоревших тамплей, и, на некоторое время, отбила аппетит. Но не надолго.
– Ну много чего…
–А ясно, Бурлидо до тебя добрался, – сказала Лилия.
– Нет, это король прознал про его организацию бунта, – возразил Боригердзгерсман.
– А может, королева за свою принцессу переживает? – ответила Лилия. Альфонсо показалось, или глаза ее злобно сверкнули, – говорят она, ну принцесса, просто прелестна, прямо раскрасавица.
– Ты в сто раз прелестнее ее, дочь моя – не помедлил вставить Боригердзгерсман, – и по красоте тебе равных…
– Мы идем в Лес, искать Волшебный город, и ведьма идет с нами – вывалил Альфонсо, и уже аппетитно чавкая, наслаждался возникшей изумленной тишиной.
– А чего вдруг ни с того ни с сего? – спросил Боригердзгерсман. Альфонсо показалось, или голос его стал глуше? Впрочем, чего отрицать очевидное: поп был без ума от Лилии. Религия снова дала сбой, прогнувшись своей железной верой под обычные человеческие потребности; в данном случае веру сломала симпатия к ведьме. Агафенон, подвинься.
– И с того и с сего. Я поссорился с тамплями, сжег свой особняк, король требует от меня денег и людей и… Иссилаида меня бросила.
– Бросила, и правильно сделала, – едко, злобно вставила Лилия, – может, теперь поймешь каково это…
– Как ты с тамплями поссорился? – спросил Боригердзгерсман, – может, еще можно полюбовно решить этот вопрос, сыне мой?
– Я убил больше трех десятков тамплей…
– Матерь божия, – перекрестился поп, – теперь не факт, что ты даже в Лесу от них спрячешься. Это самый могущественный орден всего Великого континента, как ты умудрился с ними поссориться, сыне неразумный?
– Я принесу вина, – сказала Лилия. Альфонсо посмотрел ей вслед: ведьма уже довольно быстро передвигалась, значит, ноги ее зажили и проблем с ней в Лесу не будет. Что-то в изменившемся голосе Боригердзгерсмана ему не нравилось, а что, выяснять он не хотел, думая о другом.
Медленно на землю спускался сумрак – Сарамоново время, время прохладной, спокойной, звездной темноты, в которой не верилось, что пару часов назад была битва с налетчиками с крестами. Тишина – самое великолепное создание Бога. И поп ее убил.
– Ты знаешь, что раньше, до Бурлидо, я был первосвященником? – начал он, глядя на звезды. Альфонсо этого не знал, но, по некоторым признакам, подозревал не простое прошлое попа. В любом случае, он уже не чувствовал себя связанным с этой страной, а значит, и с теми, кто в ней жил. А значит, ему было совершенно плевать. Все это попахивало душевным разговором, а это было именно то, что сейчас не нужно было Альфонсо абсолютно. Еда, сходить по нужде, прилечь хоть на тюфяк с соломой, забыться на пару часов – тот набор, который принес бы ему хоть какое то облегчение, и, маловероятно, конечно, но и прибавил бы душевных сил.
