Альфонсо подошел к решетке узницы, где раньше сидел; Лилия вернула себе прежний, ведьмачий вид, навесив крысиных голов на волосы и одежду, только глаза ее померкли, лишившись того задорного, неугасаемого пламени жизни, волосы спутались, топорщась как пакля, платье было грязным и рваным.
Даже самые пьяные остановились в немом молчании.
– Быстрее, дайте ключ от камеры, – крикнул Альфонсо, – ведьма, именем революции, мы освобождаем тебя.
– Ты что, граф, она же ведьма! Не трожь ее, она бесноватая. – выкрикнул кто то не очень пьяный.
– Она не бесноватая, я изгнал из нее демона, когда… На досуге в общем. Эй, ведьма!
Лилия скользнула по разбойникам бессмысленным взглядом, который уперся в Альфонсо, и застыл на нем. Вспыхнувшее пламя в ее глазах он увидел чуть раньше, чем она прыгнула к нему, как кошка, вцепилась в решетку, заорала, брызгая слюной, словно змея ядом:
– Будь проклят!! Будьте вы все прокляты!! Ненавижу вас, всех, горите в аду!!
И все в таком смысле. Излияния ее были долгими, страшными для бунтовщиков, которые резко отшатнулись в суеверном страхе, перекрестили ее крестами, бросились бежать из тюрьмы. Альфонсо хотел остаться, образумить ведьму, но толпа утащила его почти насильно, угрожая прикончить, если он хоть притронется к одержимой. В какой то момент руководитель бунта стал его заложником, управляя толпой, делал так, как она захочет, под угрозой впасть в немилость к этой вздорной, капризной и скорой на расправу стерве.
– Где эти долбанные стражники, – думал Альфонсо. Подавлять бунт никто не торопился, отчего можно было сделать вывод, что замок решили захватить без отвлекающего бунта, и теперь там идет бойня, в которой занята вся королевская стража
– Вперед, на приступ замка! – крикнул Альфонсо, взмахнув мечом, – искореним это зло!
Вообще то, штурмуя замок, он надеялся скинуть с себя это злобное, неуправляемое, переменчивое в настроении ярмо, которое медленно, но верно выходило из под контроля; Альфонсо надеялся, что всех их (кроме него, конечно же) перебьют при штурме замка, но люди все прибывали и прибывали, делая армию бунтовщиков все больше, а солдат короля все не было, так что теперь он уже сомневался в успехе своего поражения.
Разъяренные и пьяные вояки пожирали город, как саранча, оставляя после себя обломки, пустые бочки из под вина и водки, разоренные дома и, иногда, трупы. Толпа, не видя выхода злости, бурлила, как герметично кипящий котел, который грозил разорваться в любой момент- и он разорвался. До замка не дошли и половины пути, как где то в середине марша вспыхнула драка внутри толпы, переходящая в бойню. Над бунтовщиками, словно архангел, взлетел человек, с проткнутым вилами подбородком, посмотрел на все сверху выпученными глазами, рухнул на головы дерущимся. Что там происходило точно, Альфонсо не видел – но крики, грохот, летящие осколки и щепки чего попало, разлетающиеся в стороны отчетливо дали понять: нужно бежать отсюда, пока не поздно.
– Свое дело я сделал, – подумал он, – теперь заберу Иссилаиду, и деру отсюда подальше.
Он побежал к замку первого советника, но после нескольких метров бега, скрипя сердцем смирился с мыслью: без лошади не обойтись. Благо, по городу их шаталось много, даже оседланных, правда в большинстве своем напуганных, брыкающихся и кусающих, почем зря, но была и одна, которая проявляла полное безразличие к происходящему. Правда, когда Альфонсо на нее воодрузился, она упала, захрапела и сдохла, потому что оказалась раненной, едва не придавив ему ногу своей тушей. От злости Альфонсо пнул ее по мертвой голове, и тут же увидел нормального коня, привязанного около ворот дома – оседланного и спокойного, несмотря на то, что он только что видел.
Город бился в агонии битвы, город кричал, разрывался на куски, умирал, под разрушительным действием бунта, никем не контролируемого, по этому страшного вообще для всех. Город горел, и со стороны шлейф дыма выглядел особенно впечатляющим, настолько, что на секунду, обернувшись, Альфонсо почувствовал тонкий укол вины – ведь по сути, это его рук дело.
– Да ладно, сами виноваты, – подумал он тут же, – дорвались до бесплатного винишка. Да и Аэрон бодрее будет, а то довел людей до нищеты, озлобил.
Если его еще не прикончили.
Замок уже виднелся в дали, призывно махая флагами, мол, скачи сюда быстрее, здесь любовь всей твоей жизни, когда перед ногами лошади, поперек дороги, вдруг натянулась веревка, подняв вверх гряду пыли, и лошадь рухнула на землю головой вперед, прочертив мордой борозду на дороге. Альфонсо мордой ничего не прочертил: он покатился кубарем, едва увернулся от падающего сверху крупа лошади, чертыхнулся, вскочив при этом на ноги, и тут же его скрутили две пары рук, связали веревками, кинули в телегу.
–Даже не разоружили, придурки, – подумал Альфонсо, – но тут же почувствовал на себе чьи то руки, почувствовал, как лишился своего любимого кинжала, услышал восхищенный возглас по поводу находки.
