Война со Степью протекала интенсивно в том плане, что Степь интенсивно теснила Эгибетуз, ломая жиденькую оборону без особых затруднений и ощутимых, похоже, для той страны усилий. Зато из Эгибетуза, из последних сил выжималось все, что можно было выжать: люди, деньги, золото, металл, еда и даже живность. Все это рекой утекало на поле брани, где и пропадало с такой легкостью, словно все это просто скидывали в бездонную пропасть. Альфонсо даже не хотел появляться в своих владениях – местные жители его ненавидели из-за постоянных поборов, и ненавидели Иссилаиду, которая не считала людьми людей ниже своего положения. Желания ее были постоянны и нескончаемы, при этом не приносили удовлетворения больше, чем на два дня, по истечении которых ей хотелось еще больше. Альфонсо прекрасно видел, во что превращает свои деревни, сотни раз, после очередного упрека в нищете его владений и требования новых подарков, ставил он на место Иссилаиду, громко и сильно стукая по столу кулаком – но это было только в его мыслях, которые пугливо прятались вглубь головы, едва до ушей долетал скрипучий, картавый голос.
А тут еще пошли очередные наборы в армию, и в конец уборочной страды на поля вышли только женщины, дети, от семи лет и старики, от семидесяти, без лошадей, быков, надежд на сытую зиму и светлое будущее.
Приспичило Степи нападать в начале осени, когда один день год кормит. И тут, неожиданно, оказалось, что бунт был полезен, поскольку если бы не болезненные воспоминания о прошедших казнях и неудачном восстании, то теперь все оставшиеся калеки точно взбунтовались бы.
Альфонсо скакал во весь опор, морщась от летящего в лицо песка и боли в филейной части тела: его упорные потуги научиться ездить на лошади принесли плоды, позволяя ему не молить Богов о сохранении хрупкого баланса даже при быстрой езде, но к продолжительным поездкам он все еще не привык. А тут еще разозлилось громом небо, сверкнула молния (да, конечно, наоборот, сначала сверкнула молния) и полился дождик – слабый, моросящий, но противный и нудный, как простуда.
Шпиль церкви Альфонсо узрел с явным облегчением, с лошади слез, неловко выскользнув ногой из стремени, отчего пришлось прыгнуть, и он едва не упал на попу в грязь. Настроение испортилось окончательно, хотя, казалось бы, куда больше, но постучав в дверь часовни, оказалось, есть еще границы плохого настроения и дальше.
– Добрый день, граф Альфонсо, – сказал Тощая задница и посторонился, дабы впустить путника внутрь.
– Ах ты ж гад, не сдох что ли? – разочарованно, и при этом, неожиданно для себя, воскликнул Альфонсо.
– Милостью божьей, – ответил Тощая задница, – входите, граф, сейчас начнется ливень.
И тут же начался ливень.
– Граф, я должен просить прощения за то, что пытался убить Вас, я был ослеплен жаждой наживы. Теперь я ежедневно замаливаю этот грех, как сотни других грехов, и уверяю Вас – во мне вы найдете самого смиренного вашего союзника.
Тощая задница даже голову склонил, чтобы показать, как он смиренно просит прощения.
– Отлично, – воскликнул Альфонсо, – сначала чуть не убил, а потом «ах, простите, я молюсь за этот грех».
– По моему, «чуть не убил» было взаимно, – ответил Тощая задница, чуть усмехнувшись, – но я надеюсь, все разногласия между нами улажены. Вы голодны, граф? Могу я пригласить Вас к нам на скромный обед…
Боригердзгерсман и так был не особо разговорчив, а когда ел, вообще предпочитал не занимать рот ничем, кроме еды. Впрочем, уставший, промокший, голодный Альфонсо тоже налегал на постные щи, закусывая кислой капустой и ржаным хлебом без охоты до бесполезной болтовни, так что здесь они сошлись во мнениях. А после трапезы вообще расхотелось говорить, а захотелось спать, но тут поп перестал поглощать и спросил:
– Благословение Богу за трапезу нашу воздадим. Что привело тебя в нашу скромную обитель, Альфонсо?
– Помощь твоя нужна, поп. Только, убери уши лишние, – кивнул Альфонсо на Тощую задницу, – слышишь, Задница, унеси пока на время свою задницу куда-нибудь.
– У меня нет секретов от послушника своего, – сказала Боригердзгерсман, а Тощая задница вклинился:
– Я отказался от своей разбойничьей клички и теперь отзываюсь на имя данное при рождении – Тупое рыло.
– У меня есть секреты, поп. И тупорылый их знать не должен.
– Он знает и про твои лесные подвиги, и про бунт, и про Минитэку. Я все ему рассказал, – сказал Боригердзгерсман, и, увидев отвисшую от удивления челюсть Альфонсо, добавил:
– Не переживай, никто ничего не узнает. Это были тайны исповеди, и они только между нами и Богом, которой и есть нам судья. Так с чем пожаловал ты, граф?
– С просьбой. Помощь твоя нужна мне…
Боригердзгерсман повернулся к Тупому рылу, многозначительно на него посмотрел. Потом изрек:
– Вот видишь, я же говорил, что скоро ему придется скрываться. Бурлидо просто так такой дерзости не простит.
– Нет, Это барон Гуальдост. После знаменитой речи на пире после первого дежурства на Стене, он больше всех возмущался, – ответил Тупое рыло.
– А может, это Лис – новый вожак разбойников…
