Был ноябрь, но почему-то вспомнилась весна. И Авдотья. Ах, как они с ней когда-то! Нет, Авдотью он никогда не бросит, даже ради болотной царевны…
Дорога выдалась не тряской. К приезду брата императора готовились на совесть: срыли большие ухабы и утоптали мелкие, для чего из разных мест были вызваны солдаты.
Ехали весело, кучер балагурил соло, не дожидаясь ответов графа, говорил в два раза быстрее обычного. Будто чувствовал, что наговаривался на всю жизнь. На всю оставшуюся, недолгую. Буквально через два часа его жизнь весьма глупо оборвалась. Видно, на роду ему сие было написано.
Незлобивый кучер умер не так, как обычно умирали извозчики, не свалился в овраг, не сломал себе шею. Косвенным виновником той смерти явился новомодный трактир, в котором городские сплетни подавались с особым шиком и с необычайной помпезностью. Построено было то придорожное заведение наспех — опять же в честь события, намечавшегося в Петергофе. В нём всё сияло чистотой и новизной, а посему туда не только ямщики да всякая там деревенщина, но и баре иногда не брезговали заглянуть. Пётр Сергеевич, приметив заведение, обратился к кучеру:
— Давай, что ли, перекусим, братец, а?
Кучер обрадовался:
— Выпить тоже не мешало бы!
— Тогда слезай, я угощаю! — крикнул граф и по-крестьянски выскочил из повозки.
От этих криков проснулась Анна. Подав руку, Пётр Сергеевич помог ей сойти. Ну, и за талию, вестимо, подержался, чисто по-братски, раз уж такой случай выдался.
В трактире, несмотря на утро, а было всего лишь одиннадцать часов, народу разного набилась пропасть. В самом дальнем углу смаковали политику.
— Говорят, в Польше вспыхнуло восстание, а наместник наш польский, наш благородный князь Константин, бежал из Бельведерского дворца в одном халате!
— Почём ты знаешь?
— Да все об этом слышали! Думаешь, зачем он к брату в Петергоф помчался? Жаловаться, не иначе. Теперь сидят, смекают, как им с неблагодарной Польшей дальше поступать…
— Почему с неблагодарной?
— А потому, что их освободили от Наполеона, а они…
— А они?
— Хотят нарушить целостность империи!
— Да шут с ними, с поляками, давайте выпьем за здоровье рода Романовых! Пусть братья встречаются почаще, хоть и на панихидах, без разницы…
— Виват!
К тому столу подошёл военный и вмешался в разговор:
— Простите, но я совсем другое слышал: Великий Князь Константин до сих пор героически сражается, наше войско сейчас под его началом…
Это заявление вызвало смешки:
— А кто же сей момент, по-вашему, гостит у государя?
Пётр Сергеевич вытянул шею, дабы услышать, что скажет военный, но неожиданно входные двери распахнулись, и вбежал газетчик, сообщивший новость, которая надолго отвлекла присутствующих от разговоров о польском восстании.
— Господа! Сегодня ночью на Малой Морской произошло убийство! Барон фон Штрелиц зарезал женщину!..
Раздались выкрики:
— Не может быть, чтоб немецкий барон был убийцей!
— Да и не немец он вовсе, а голландец!
— Ничуть не бывало — немец!
— А я говорю — голландец!
Эта перепалка закончилась полюбовно и довольно быстро, спорившие пришли к выводу, что «немец» или «голландец» — один чёрт!
И позднее, лет через семьдесят с гаком, возникали подобные споры, что постепенно привело к переименованию столицы на русский манер: «Петроград». Голландское имя «Питербурх», данное городу ещё Петром, стало вдруг немецким считаться. А там и война приключилась — первая мировая. Солдат погнали не немецкий фронт, и необходимо было немцев, проживавших в Петербурге, срочно выгнать или истребить, для чего устраивались погромы…
Однако до первой мировой ещё надо было ещё дожить, а тут — такая волнующая новость!
Все повскакали с табуретов, окружили вестника. А Пётр Сергеевич, оставшийся сидеть у своего бокала с пивом, призадумалася. Как, всё-таки, новости быстро разлетаются! У некоторых транспорт поживее, чем у его болтливого кучера… «Отчего это вы, барин, вышли не из того подъезда, у которого я вас высаживал?» Надо бы… поговорить с ним!
Тут граф, как всегда к месту, вспомнил о коллекции пузырьков. Бутылочки, выданные химиком, всегда были при нём. Да и сигары, похищенные у барона, «жгли карман». Вместе с сигарами у немца была изъята крупная сумма денег.
Попросив Анну посидеть немножко в одиночестве, Пётр Сергеевич встал и направился к незлобивому извозчику. Тот аккурат допивал своё пиво, до самого дна добирался.
— Пойдём-ка, братец, покурим, ну их, всех этих газетчиков, с их сплетнями!
На скамейке у трактира было пусто, ибо все гости находились внутри заведения. Снаружи оставались лишь пустые брички.
— Присядь-ка, я тебя дорогóй сигарой угощу, — сказал кучеру граф.
Сигары в коробке были — все, как одна! — красавицы. Жаль, пахли по-разному: Пётр Сергеевич ухитрился капнуть на одну из пузырька.
Улыбчивый возница в заграничных запахах не разбирался, закурил. Потом застыл вдруг, замер, выпучил глаза… Так и помер, сидя на скамейке…
