— Любезнейший граф, если вы таковым являетесь, примите к сведению, что я давеча имел возможность оказать неоценимую услугу медицинскому персоналу императорского эскорта! Их всех, целых двадцать учёных персон, забыли включить в список на обслуживание и поселение в здешних гостиницах, кто-то из секретарей ошибку допустил, и если бы не я… Словом, если бы я не пришёл на выручку этим высокочтимым господам, им пришлось бы возвращаться в Санкт-Петербург, а у Великого князя Константина здоровье не в порядке, не так уж и молод он, cветлейший князь, в медицине нуждается сильно… Да-с! В докторах-с!..
Граф в отчаянии даже руки заломил:
— Умоляю, не бросайте нас, пустите переночевать, хоть где-нибудь…
— Ничего не выйдет! Больше никаких вам попущений! И спрячьте свои деньги! У меня этих денег теперь будет целая прорва! Нынче господа-врачи отбыли во дворец на ночной консилиум, а к утру вернутся и потребуют заслуженного отдыха, так что духу до той поры чтобы вашего здесь не было! Мне теперь подозрительные личности тут ни к чему, а не послушаетесь доброго совета — прикажу околоточного позвать!
Пётр Сергеевич собрался было ещё что-то возразить, но хозяин гостиницы вдруг помчался вдоль по коридору — в ту сторону, где вырисовались фигуры двух атлетов в холщовых робах, несших на ремнях… Зеркальный шифоньер! И самым неприятным оказалось то, что, не выдержав ночного холода, в коридор с улицы вошла Анна. Увидев шкаф, она взбледнула, то есть сразу же утратила всю свою розовость. Теперь розовая фея походила на недокрашенную, но почему-то всё же выставленную для продажи фарфоровую куклу.
— Ах!.. — только и сумела вымолвить вошедшая.
Граф почувствовал лёгкую лихорадку.
— Любезные, — обратился он к рабочим, — не могли бы вы сказать, куда путь держите, да ещё и с моей мебелью?
— Велено в подвал снести, в чулан, — ответил один из тяжелоатлетов.
— Но ежели мебель действительно ваша, вы можете сами отнести её, куда только вам заблагорассудится! — хохотнул его напарник.
Граф сунул им денег и приказал на время удалиться. Налегке. С тем чтобы потом вернуться и продолжить переноску махины в подвал.
— Мы с сестрой хотели бы пообщаться с… То есть, мы хотели бы постоять чуток рядом с маменькиным подарком, ибо этот шкаф — наша семейная реликвия! А потом можете выполнить указание вашего хозяина, будет даже неплохо, если данный шифоньер немного постоит в чулане, ибо… В этот поздний час нести его нам решительно некуда!
Рабочие переглянулись, поставили шкаф и молча удалились. Теперь семейная реликвия стояла прямо посреди гостиничного коридора, в компании усталой парочки.
— Что всё это означает? — первой подала голос фея. — Выходит, всё это время вы… Знали?!
— Что я знал?
— Вы всё время знали, где шкаф?! Кто вы на самом деле?! И где мой Юрий Петрович?!
Граф собирался ответить в своей обычной манере — легко, пространно и не по существу, но неожиданно поверхность зеркала покрылась рябью и туманом…
Когда туман рассеялся, в глубине уже знакомой комнаты замаячила красавица в летах, похожая на фрейлину. Легка на помине! В этот раз лицо её было сурово, и глядела она исключительно на Анну. А графа игнорировала, из чего тот заключил, что воздушных поцелуев, вероятно, не дождётся. Дама, между тем, начала вещать:
— Анна, как ты могла так поступить? Что ты себе напозволяла?! Объясни, пожалуйста, почему мой шифоньер не в институтском флигеле?!
— Маменька, простите, я не думала, что всё так обернётся!..
— Прими эликсир и живо ко мне!
Фея-ангел побледнела ещё больше:
— Его нынче нет при мне… Моё платье… Оно осталось в столице, там, где мы ночевали… А пузырёк был привязан к поясу…
Дама нахмурилась.
— Я велела тебе ни на миг не расставаться с эликсиром! У сердца надо было его носить!.. У сердца!..
— Но я была так измотана, так устала, потому и заснула, потому и не заметила, как платье унесли в стирку…
— Ты глупа-а-а… — молвила маменька. — Ох, как глупа-а-а… Что ж, оставайся там, где пребываешь, навеки оставайся… Меня ты больше не увидишь! Не смей ко мне приближаться, не смей! Ты мне больше не дочь!..
Видение исчезло, шкаф сделался обычным. Граф хотел было обнять сиротку, пару секунд назад лишившуюся мамы, но та дёрнулась от него словно чёрт от ладана, зарыдала и бросилась к выходу. Говоря проще, дала стрекача. Пётр Сергеевич начал беседовать сам с собою.
— Хм! И правда глупа! Дура редкая! Придумала бы что-нибудь приличное, из уважения к родительнице, а то: «Его нынче нет при мне!» Была бы похитрее, так и не разгневала бы старую дворцовую крысятину, а там, глядишь, и бутылочка нашлась бы…
Он достал из тайника в камзоле зелёный пузырёк, полюбовался им, спрятал обратно и продолжил словесные упражнения.
— Хм! Распустила сопли! Я тёщи, может быть, лишился, и то ничего, жив-здоров, не рыдаю… Хотя… Почему «лишился»? В скором времени возьмусь уладить этот инцидент…
