Альберто. Еще минуточку, моя радость. Ну же, ну, моя дорогая Лукреция.
Лукреция. Нас не должны увидеть, Бертино. Что подумают люди?
Альберто. Я возвращаюсь.
Лукреция. Нет времени. Нужно войти в комнату. Поторопитесь.
Они незаметно проскальзывают через французское окно, но недостаточно быстро, их замечает Поль, который возвращается с ночной прогулки. Виконт на секунду замирает, глядя на опустевший балкон. Он тихо посмеивается и, отбросив сигарету, заходит в дом через стеклянные двери. Теперь все стихло, слышны лишь соловьи и приглушенные звуки колоколов. Чтобы показать, что прошло несколько часов, на минуту опускается занавес. Он снова поднимается уже вместе с солнцем. Окно Лукреции распахивается, она появляется на балконе. На мгновение, одной ногой уже в проеме, она замирает, всем телом выражая настороженность. Потом ее взгляд упирается в розовую пижаму, вернее, в самую важную ее часть, которая смятая валяется на полу, будто чье-то тело, лишенное души. Лукреция переворачивает ее босой ногой. По ее телу проходит нервная дрожь, и она качает головой, словно таким символическим действием стряхивая с себя что-то липкое и грязное. Потом выходит навстречу сиянию утреннего солнца, простирая руки к его лучам. Она утыкается лицом в руки и громко причитает.
Лукреция. О боже, ну зачем, зачем, зачем?
Последний вскрик «зачем» слышит Официант, который без пиджака и в комнатных туфлях, с тряпкой в руке тихонечко вышел на улицу, чтобы убраться. Он восхищенно смотрит на нее, проводит языком по губам. Затем, вздохнув, принимается вытирать столы.
ЗАНАВЕС.
Мало кто решился бы упрекнуть юного Споуда в снобизме: для этого он был слишком неглуп и слишком порядочен в основе своей. Снобом он не был, и все же мысль о предстоящем дружеском обеде с лордом Баджери доставляла ему подлинное удовольствие. Это было поистине великое событие: Споуд, несомненно, делал шаг вперед, важный шаг к тому самому успеху – социальному, материальному, литературному, – в поисках которого в свое время он приехал в Лондон. Осада и завоевание лорда Баджери могли стать решающими в этой кампании.
Эдмунд, сорок седьмой барон Баджери, был прямым потомком того самого Эдмунда Ле Блеро, который высадился на английскую землю в обозе Вильгельма Завоевателя. Облагороженные родством с Вильгельмом Рыжим, представители рода Баджери оказались среди тех очень немногих знатных фамилий, которым посчастливилось уцелеть в войнах Алой и Белой Розы и в прочих катаклизмах английской истории. Надо сказать, что они всегда отличались благоразумием и чадолюбием. Никто из рода Баджери никогда не сражался на поле брани, никто из рода Баджери никогда не занимался политикой. Они мирно коротали свой век, плодясь и размножаясь, в громадном норманнском замке с бойницами, окруженном тройным рвом, который покидали лишь для того, чтобы навести порядок в своих владениях и собрать налоги. В восемнадцатом веке жить стало поспокойней, и Баджери все чаще и чаще стали появляться в свете. Из неотесанных сквайров они постепенно превратились в grands seigneurs[152], покровителей художников и музыкантов. Их владения были обширны, капиталы внушительны, ну а в новые индустриальные времена род Баджери еще больше разбогател. Деревни, расположенные на его землях, выросли в промышленные города, а обширные вересковые пустоши, как оказалось в один прекрасный день, таили несметные запасы угля. К середине девятнадцатого столетия семья Баджери значилась среди богатейших фамилий английского дворянства. Доходы сорок седьмого барона исчислялись двумястами тысячами фунтов стерлингов в год. В соответствии со славной семейной традицией лорд Баджери решительно отверг как политическую, так и военную карьеры. Он коллекционировал картины, он проявлял интерес к театральной жизни, он был другом и покровителем литераторов, художников и музыкантов. Одним словом, в мире, где юный Споуд собирался добиться славы и успеха, лорд Баджери был весьма заметной фигурой.
