Коридор, в который он упал, пролетев совсем немного (он упал, почти не ударившись и ничего не повредив, из чего сделал вывод, что расстояние было совсем небольшим) был высоким настолько, что он смог выпрямиться в полный рост. И не слишком узким – он шел, помогая себе руками, и вытянутые руки касались стены лишь кончиками пальцев. Камни стены были осклизлыми от сырости, кое-где пробивался мох. Некоторое время он шел вперед в полной темноте. Где-то гулко падали вниз капли воды. Вскоре глаза привыкли к темноте. И он пошел быстрее, даже не думая вернуться обратно.
Наконец впереди замаячила светлая точка, все увеличиваясь в размерах. Выход из туннеля. Он побежал. Выход из туннеля был похож на окно, прорезанное в камне. Он выпрыгнул из него, подтянувшись на руках. Упал в мягкую землю, в траву и встал на ноги, оглядываясь. Лес. Он находился в лесу. Рядом на земле лежала крышка люка, очевидно, закрывающая подземный ход. Крышка самого обычного люка, как будто туннель был канализацией. Убийцы и след простыл.
В лесу была странная, почти пугающая тишина. Среди деревьев, стоявших сплошной стеной, не было видно ни тропинки, ни дороги. И он пошел наугад, не понимая, куда идти, легко ступая по мягкой траве. Куда глаза глядят. Значит, прямо.
Было темно. Он блуждал в лесу долго – намного дольше, чем ждал сам. Небо, как черный бархат, покрывало его плечи. Небо. Звезды, крошечные алмазные осколки рассыпались по черному бархату, прорезав загадочные отверстия – мистические точки других миров. Миров, в которых его нет. Он брел по черному лесу с этим ощущением, что его – нет, и с каждым шагом запутывался в бархатном покрывале…. Сквозь алмазные точки кто-то словно наблюдал за ним. Кто – он не мог понять.
Пепел казненных бросили в реку, и над городом повисло тяжелое молчание.
Костры догорели лишь к сумеркам, и, когда на месте столбов с казненными остались лишь кучки пепла да несколько тлеющих углей, площадь почти опустела. В этот раз люди расходились тихо, не было слышно громких разговоров да сальных шуток, которыми часто обменивались подвыпившие за день горожане. Не было и того оживления, которым всегда сопровождались массовые казни – любимые развлечения по выходным для горожан.
В городе было непривычно тихо, словно черная тень нависла над крепостными стенами, и даже монахи, убиравшие пепел жертв дневного аутодафе, ежились от непонятной тревоги, застывшей в воздухе. Так замирает мир перед жуткой грозой, а соцветья травы опускаются вниз в ожидании бури. Все (и горожане, и монахи) знали, что в тот день свершилась не совсем обычная казнь. Среди остальных жертв на костре сожгли беременную жену местного сеньора.
Люди молча расходились по домам, запирая за собой окна и двери. Запирались тщательно. Зная, что у инквизиции везде есть глаза и уши. Ужас такой силы витал над городом, что даже в доме, при запертых дверях, люди не решались говорить громко, а переговаривались только приглушенным шепотом. Каждый знал: любое неосторожное слово, сказанное вслух. Рано или поздно приведет на костер.
Толстая булочница, весь день наблюдавшая казнь на самой площади, захлопнула ставни, проверила засов на двери, затем зажгла свечу и боязливо покосилась в угол.
– А все-таки несправедливо это… – женщина не сдерживала слез, – хорошая она была женщина. Младшенького моего вылечила, когда он заболел. А во время чумы скольких своими руками выходила, и не вспомнить. Нет, подлость это… Подлость, я тебе говорю!
– Придержи язык, женщина! – муж булочницы, который не пошел смотреть казнь, боязливо перекрестился, оглядываясь по сторонам, – не твоего ума дело…
– Нет, моего! Моего, я тебе говорю! – женщина с силой грохнула на стол глиняный кувшин с молоком, уже не сдерживаясь от переполнявших ее чувств, – не дело это, так людей сжигать! Колдунов, ведьм – те заслужили своими дьявольскими делами, но бедная женщина… Да она как святая была, кого хочешь спроси! Никто от нее худого слова не слышал! Во время засухи она зерно раздавала прямо из подвалов замка! А скольких вылечила…
– Замолчи сейчас же! Накличешь на нас беду! Своими неосторожными словами добьешься, что отправишься на костер следом за ней!
– ну и пусть! А все равно я молчать не стану! Этот пес накликал на нас беду, на весь город, утопил всех в крови, в страхе… Мыслимое ли дело – сжигать такую женщину! Ты бы видел днем! Люди плакали, когда она на столбе молилась! А как она прикрывала руками живот, как просила пощадить не родившееся дитя! Зверь этот проклятый ничего не слышал! Что ему дети, если в глазах его сатанинских и без того горит адское пламя!
– Замолчи, дура! Сейчас же замолчи! – в страхе муж заметался по комнате, заглядывая во все углы и быстро крестясь, так, что руки его стали напоминать ветряную мельницу, – безголовая ты дура! Накличешь беду, точно тебе говорю!
– Зверь он… – не унималась женщина, – все на площади видели… Зверь, истязатель беременных женщин! От дьявола вера его, а не от Бога! Злость его идет от самого сатаны!
