– Вас ведь именно его фигура интересует, не так ли? В этой книге, которая сейчас у меня, написано о нем все. Он был хитрым, жестоким, умным человеком, научился играть на людских душах. Но, в отличие от Конрада Марбургского, он был неудачником, и не умел добиваться результата. Если вы увлекаетесь историей именно этой земли, вы обязательно должны все о нем узнать! Отец Карлос и был историей. В моей работе много глав будет посвящено лично ему. Я мола бы рассказать вам много интересного… – она приблизилась к нему почти вплотную, и словно случайно положила на его руку свою. Он слишком много знал, долго жил и достаточно видел, чтобы поверить в эту случайность… Ее прикосновение жгло, словно сквозь его кожу пропустили электрический ток. Ее глаза были развратны, без дна, без границ, они притягивали, как магнит или раскаленное пламя, и против своей воли он почувствовал, как его притягивает к ней….
– Это было бы неплохо!
– Тогда давайте сделаем так: я приглашу вас к себе и разрешу посмотреть книгу в моей квартире, а сама дополню рассказ… – в ее глазах появилось какое-то довольство… Ее зрачки расширились, как у сытой (просто обожравшейся) кошки, и, заслоняя возбуждение, в мозгу ярким красным сигналом загорелся страх. Он даже попытался ему подчиниться:
– Я не уверен…..
– О, не волнуйтесь! У меня нет страшного ревнивого мужа, и нет никаких других проблем! Да я и не хочу их иметь. Я живу недалеко отсюда в маленькой квартирке, и всегда рада друзьям! Кстати, я иностранка, как и вы. Живу в этой стране не долго.
– Откуда вы знаете, друг я вам или нет?
– Я надеюсь, мы станем близкими друзьями, – она бросила на него особый многообещающий взгляд, и он просто задохнулся от предвкушения, не оставившего никакого места страху… – вы заинтересовали меня сразу же. Редкость встретить человека, который увлекается тем же, что и ты. В восемь вечера вы свободны?
– Да.
– Тогда я напишу вам адрес… Нарисую, как пройти…
Она достала из сумочки блокнот, и что-то быстро начертила на отрывном листке, потом отдала ему.
– Но я не знаю вашего имени! – на листке бумаги была только схема и номер дома.
– Я скажу вам его при второй нашей встрече. Мое имя узнает лишь избранный! – и, бодро вскинув голову (от чего ее волосы рассыпались шелковой волной по спине), быстро пошла прочь, постукивая каблучками.
Он спрятал листок с адресом в карман.
От книги по-прежнему пахло плесенью и пылью, и этот запах древности его притягивал. Он начал читать…..
Огонь в камине мягко лизал сухие дрова. Зал был огромный, с позолоченным потолком, мраморными колонами, изящной мебелью. В кресле, оббитом золотой парчой, в самом центре зала, восседал инквизитор Карлос Винсенте. Опираясь локтями о мраморный столик, он рассматривал свои длинные тонкие пальцы, унизанные драгоценными перстнями. В огромные окна с разноцветным венецианским стеклом струилась глубокая ночь. Чуть поодаль от инквизитора, на простой деревянной скамье, съежившись, сидел щупленький монах в коричневой рясе францисканца. На коленях монах держал специальную дощечку для письма. Чернильница была прикреплена к его поясу, он старательно водил по бумаге остро отточенным гусиным пером. Сумрак залы, мягкий свет камина показался бы даже уютным, если б не застывшее, высокомерное лицо инквизитора, напрочь уничтожающее любую мысль о земном уюте… Карлос Винсенте диктовал монаху письмо, и монах, старательно выполняя приказ своего «командира», даже вспотел от напряжения.
Голос инквизитора звучал монотонно и ровно:
– Странные вещи происходили на землях поселка по свидетельству очевидцев. Так без всяких причин умирал скот, на землю наступали густые туманы и бури, из своих колыбелей исчезали маленькие дети, а женщины, подсыпая что-то своим мужьям, чтобы те крепко спали, уходили по ночам. Один крестьянин добровольно явился к инквизитору… – Карлос Винсенте запнулся. Возможно, вспомнил окровавленное тело, падающее на каменный пол подземелья под ударами палача – залитое кровью лицо, выпученные глаза, рот, искаженный, распяленный в нестерпимой муке, и черные брызги крови, вылетающие изо рта, пока кричал, все время кричал… Но безмятежность лица инквизитора не могли поколебать такие воспоминания. Оторвавшись них, Карлос Винсенте продолжал так же монотонно и ровно:
