– Ваша жизнь зависит от того, поверю ли я вам или нет. – Продолжил ольдейрин. – Я настоятельно прошу вас рассказать мне, где и когда вы позволяли себе высказывания против нашего Лидера?
– Не припомню такого.
– Быть может, вы сможете припомнить моменты, которые вы бы лично сочли за нечто невинное, но мы объясним Вам, что подобными словами разбрасываться не стоит. Вам зачтется честность, когда будет приниматься решение о Вашем наказании.
– Слушайте, я устал от этой ерунды. – Карзах откинулся на спинку стула. – Если бы вы хотели меня посадить, вам бы и доказательства не понадобились. Вы имеете право сажать людей на основании доноса! На основании бумажки, на которой можно безосновательно намалевать все, что угодно ради каких-то своих личных целей. Что именно вам нужно от меня?
– Вы обязаны отвечать на вопрос! – На повышенных тонах сказал молодой агент. – Как вы смеете препираться с сотрудником ОПНО!
– Ольманд! – Нинтранд внимательно посмотрел на нервного коллегу. – Покиньте помещение!
– Это противоречит процедуре проведения…
– Это приказ!
Молодой человек нервно оглядел присутствующих. «Слушаюсь!» – сказал он и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.
Нинтранд долго сидел молча. Он опустил глаза на блокнот, о чем-то задумавшись. Потом он достал небольшой диктофон из кармана и выключил его, положив на стол. Карзах только сейчас обратил внимание, что в комнате для допросов не было камер. Нетрудно догадаться, что это сделано для того, чтобы сотрудники ОПНО могли писать любые сказки о том, как проходил процесс допроса. Нинтранд Лорбурт потер свой черный олений нос.
– Я не записываю разговор. – Сказал ольдейрин. – Перед тем, как началась эпидемия, я готовил семью к переезду. Они до сих пор сидят дома, в Шлеме Больгра, и ждут отмашки. Но когда началась эпидемия, я заболел. И так получается, что когда ты одной ногой в могиле, ты становишься честен перед собой. Я начал думать. Я стал задавать вопросы, на которые не мог сам найти ответа. Почему идея ставится выше человеческой жизни? Зачем нужна эта идея, если она призывает к убийству и смерти? А главное, заслуживаем ли мы тот режим, в котором живем?
Карзах молчал, но внимательно слушал Нинтранда.
– Вас бы уже давно посадили, Карзах. Я сгубил столько дользандрийцев… но даже и подумать не мог, что делаю нечто несправедливое. Возможно ли вырасти свободолюбивым и думающим гражданином, если тебя с самого детства учат стрелять из автомата, взрывать людей гранатами, показывают фильмы о том, что война – это великая и необходимая вещь? Когда тебя натаскивают на ненависть к другим расам, народам, к деятелям искусства, к тем, кто не похож на тебя. Когда травят тех, кто хочет, чтобы гражданин оставался личностью. Сможет ли вырасти личность в таких условиях? Почему кто-то решает, что нам нужно умирать за идею? Вы сможете ответить на мои вопросы, Карзах?
Карзах не мог ответить. Как и у Нинтранда, в нем боролись два начала: ребенок, которого вырастили шестеренкой с винтовкой в руках, и дользандриец, который хотел фениксом подняться из пепла, где его с грязью и кровью смешало правительство. В груди каждого гражданина, который задавал себе вопросы, рос тяжелый, безысходный, леденящий душу крик, который стихал так же быстро, как и нарастал. Дользандрийское правительство не особо паниковало по этому поводу. У них были бронетранспортеры «Вечный» и тяжелые артиллерийские установки «Брешь». Они были готовы в любой момент утопить в крови собственный народ.
Карзах молча сидел, направив взгляд в окно, где улицы уже покрыла непроглядная ночь. Блеклый свет потолочной лампы терялся в темных красках. Человек и ольдейрин, сидевшие в этой жуткой комнате, смотрели в маленькое окно, за которым была только ночь.
Нинтранд что-то долго черкал в блокноте. Оценивающе смотрел. Перечитывал. Потом бросил ручку и опять отвернулся к окошку.
– На сегодня все. – Заключил Нинтранд. – Ольманд!
Нервный молодой человек вернулся в комнату для допросов. Он презрительным взглядом смерил Рейверия, сидящего за железным столом в наручниках.
– Ольманд! Отведите Карзаха Рейверия обратно в камеру. Мы продолжим допрос завтра.
– Слушаюсь!
Ольманд с важным видом вывел Карзаха из комнаты. Ольдейрин остался сидеть, посматривая в свой блокнот и о чем-то размышляя. Быть может, о чем-то очень важном. Ведь мало кто может точно сказать, что же действительно на уме у сотрудника ОПНО. На блокноте очень красивым почерком было аккуратно написано четверостишие:
*
