Оскорбления становились все сильнее и изощреннее по мере того, как Карзах приближался к выходу. «Да заткнись ты! Задрал уже орать! Не видишь что ли, контуженный он какой-то! Давай вызывай больше офицеров, нам помимо шпионов еще с военнопленными разобраться надо!» – накричал на городского военного направляющего в ответ старший по званию.
Карзах шел по коридору. За стенами квартир постоянно чередовались женские и мужские крики.
– Ей похоже жарко! Ну-ка, разденьте ее парни! – Было слышно из квартиры 73.
– Тебе мало кипятка на рыло?! Еще чайничек нагреть, урод песлеровский?! – Кричали в квартире 72.
– Что, не нравится?! Больше не отрезать?! Только спустя восемь пальцев ты осознал, кто тут главный?! – Кричал дользандрийский офицер в квартире 71.
– Или подписываешь, гнида, или я отпускаю твои ноги! Лететь отсюда долго, сука! – Доходило до ушей Рейверия из квартиры 70.
Карзах спускался по лестнице. На одном из этажей кричал ребенок. Крик резко оборвался. Рейверий вышел в коридор на первом этаже. На ковре и ламинате было множество следов от грязных солдатских сапог. Крики прекращались и начинались снова. Иногда раздавались выстрелы. Карзах достал из кармана фотографию Ленграны. В тусклом свете коридорной лампы ее лицо выглядело еще печальней. Она редко улыбалась на фотографиях. В мокрую от снега бороду по щеке солдата скатилась слеза. Он всего лишь шестеренка. Они все просто шестеренки. Мог ли он спасти кого-то? Мог ли он что-нибудь сделать? Стоят ли все положенные на алтарь жизни той некоей идеи, за которую всех отправляют на убой?
*
Когда Карзах закончил свой рассказ, в камере стояла полная тишина. Нинтранд сидел, отрешенно смотря на маленькое окошко с железными прутьями. Так мало света проникало в эту сырую комнату.
– С тех пор я стараюсь не думать о том, что правильно, а что нет. – Продолжил Карзах. – Хотя порой мне снятся эти события. Я не помню этих снов, но ощущаю нутром, что там было. В тот день я во второй раз усомнился в справедливости всего происходящего. И этот раз был последний. Проще жить, когда ты замолкаешь и начинаешь вливать в себя бутылки с дешевой самогонкой. Проще жить, когда думают за тебя.
– Неужели ничего нельзя сделать? – Нинтранд сплюнул.
– Вы шестеренка, Нинтранд. Как и я. Если мы остановимся, есть еще миллионы других шестеренок, которые будут поддерживать работу этой огромной смертоносной железной машины. Все, что вы можете, это спасти свою семью. Увезти ее в Песлер или Гриджу. Подальше отсюда.
– Но как я могу все бросить?
– Вам есть, что бросать?
Нинтранд не ответил. Он медленно встал со стула.
– Когда началась эпидемия, связь с внешним миром оборвали. – Продолжил ольдейрин. – В Старгроме осталась только местная связь. Я не могу связаться с другими городами и сообщить жене с сыном, чтобы они бежали. Это все, что меня убивает сейчас.
Карзах молчал. Он не знал, что ответить. Запястье Нинтранда практически полностью оплела «Цепь». Его семье оставалось навсегда остаться в тоталитарной Дользандрии без отца.
Агент ОПНО поднялся и взял в руку свой деревянный стул. У выхода из камеры он ненадолго остановился. Ему хотелось что-то сказать. Что-то очень важное. Но он ушел, закрыв за собой замок.
Шаги медленно удалялись. Железная дверь в конце коридора с грохотом отворилась и тут же закрылась. Снова. Сколько еще это будет продолжаться. Карзах надеялся, что это была их последняя встреча. У Нинтранда теперь есть все, чтобы отправить Рейверия прямиком на расстрел. Чего же он медлит? Неужели в ОПНО работают одни садисты, которые получают удовольствие от того, что заставляют обвиняемых целыми днями лежать на этой грязной тюремной койке с осознанием того, что скоро их либо пристрелят, либо отправят в место куда более худшее.
Легкий свет лился из маленького тюремного оконца.
*
