– Держал, и еще как, – все с той же мерзкой ухмылочкой проговорил его гость, – только вот… у меня в Каперне повсюду уши. Так что я знаю не только о вашем с трактирщиком разговоре, а гораздо, – он поднял палец вверх, – гораздо больше.
Вик Броди сжался в комок, поняв, что деваться ему все равно некуда, а беловолосый продолжал вещать:
– Если после встречи с моим зверьком Ассоль останется жива, вы обвините ее в колдовстве, скажете, что именно она приманила гуингара, и возведете ее на костер. Пусть, сгорая, видит море и что на нем нет ни одного алого паруса. Пусть узнает, как больно обжигают пустые мечты!
Слова незнакомца были одновременно жуткими и восхитительными, и Вик Броди невольно проникся к нему уважением. Тот, кто так безжалостно может планировать жесткую расправу над невинной девушкой, по-настоящему, пугающе, силен. А старейшина давно выучил простую истину: с сильными мира сего лучше держаться почтительно и не перечить им.
Незнакомец исчез, как исчезает утром ночное наваждение или кошмарный сон, но вздохнуть с облегчением не получалось – что-то тяжелое и мрачное довлело теперь над почтенным старостой Каперны…
Следующие дни он провел как в бреду, не понимая, что именно происходит и как ему самому следует поступить, чтобы спастись… Беловолосый отныне не оставлял его в покое, как дьявол не отходит от грешника, ожидая, когда тот преставится, чтобы наконец забрать себе его душу… Регулярно являлся, распивал вино и толкал на каждый следующий шаг.
Вот и ныне он явился с одной лишь фразой:
– Пора.
И старейшина понял, о чем речь: зверюшка беловолосого не справилась. Только вот ему самому идея развести Большой Огонь и сжечь ведьму почему-то уже не казалась такой уж привлекательной.
Вяло отдав распоряжения констеблю собирать людей для поимки злой колдуньи, навлекшей беду на Каперну, он тяжко вздохнул и вышел из ратуши, чтобы возглавить отряд.
И когда они уже приближались к катакомбам, четко понял: он проиграл. Притом без шансов отыграться. На сей раз проигрыш горчил втрое сильнее.
Ассоль так и осталась рыдать на берегу пещерного озера. Она чувствовала себя глубоко несчастной – только обрела любовь и тут же потеряла. Нужно же быть такой дурой! Не разглядеть, не заметить свою судьбу, отвергнуть свое предначертание! Кто знает, может быть, сейчас они с Грэем уже бы уплывали к чудесному острову, покрытому цветущими абрикосами? Глупая, глупая Ассоль. Ты еще много раз пожалеешь о том, что сама, своими руками оттолкнула счастье.
Перед ней вновь и вновь всплывала сцена их прощания: признание Грэя, его теплый взгляд и обволакивающий нежностью голос. Несмотря на огромные страдания, которые ему пришлось терпеть, он не позволил ей напрягаться и тащить себя… Заботился до последнего!
От этих мыслей отчаяние становилось только глубже, разъедало сердце, как ржавчина старый якорь, и тот худел, истончался и больше не мог удерживать корабль у пристани. Вот и она как тот неприкаянный корабль. И нет для нее причала, не держит больше проржавевший якорь, и никто не зажжет для нее маяк. Так и блуждать ей теперь среди житейских штормов и бурь.
И Ассоль заплакала еще горше, еще безудержнее, и не было никого несчастнее в целом свете. Но слезы пролились и ушли, а она застыла, замерзла в своем одиночестве. Овдовевшая, даже не успев стать женой. Реальность, прежде расцвеченная яркими красками, посерела и выцвела в одночасье. Все утратило смысл.
Ассоль просто сидела на берегу и смотрела на темную воду, навсегда поглотившую того, кто сказал ей самые заветные слова… Она не услышала голосов, хотя в пещеру ввалилась целая толпа с факелами и оружием. Очнулась, лишь когда чьи-то грубые руки бесцеремонно дернули ее вверх и скрутили тонкие запястья суровой веревкой.
Но апатия настолько поглотила ее, что не было ни боли, ни страха. Они словно канули туда, в холодную черную бездну, вслед за единственным мужчиной ее жизни, за тем, кого она потеряла навсегда.
Лишь один человек привлек ее внимание – старый библиотекарь Эгль. Зачем он здесь? Суетится, заискивает перед этими людьми, беспрестанно твердит:
– Это недоразумение! Моя девочка не могла!..
Он даже попытался неловко и безуспешно отбить девушку у стражников, которые тащили безразличную заплаканную Ассоль к выходу из пещеры.
– Наговор! – не унимался Эгль. – Сами сходите на маяк! Лонгрен живее всех живых.
Словно в подтверждение его слов из-за ближайшего валуна выпрыгнул, ревя, как взбешенный океан, старый моряк с огромным гарпуном наперевес. Для человека, который долгое время пролежал без движения, он был поразительно силен и бодр.
– Немедленно отпустите мою дочь, иначе придется иметь дело со мной! – заорал он так грозно и так недвусмысленно размахивал гарпуном, что бравые стражники попятились, ослабили хватку и девушка безвольной тряпичной куклой упала на прибрежный песок.
