Следователь моментально догадывается о метаморфозе, произошедшей с Федором Михайловичем. Он далеко не новичок в своем деле.
– Мы с вами не можем полностью и до конца, – все с тем же наигранным вдохновением продолжает Федор Михайлович, – не то что контролировать, но даже понимать сложные механизмы человеческой памяти. У меня от стольких листов замеров, статистики, графиков всевозможных и прочего прямо в глазах рябит. Давайте, прямо сейчас проведем эксперимент. Возьмем, к примеру:
– Федор Михайлович! Вы находитесь в следственном управлении, – уже теряя всякую надежду или, скорее, терпение, напоминает допрашивающий. Прямо-таки взывает к нему.
– Да, да, – соглашается и несколько смиряет свой пыл Федор Михайлович. – Вообще-то ученые не столь уж внимательны и памятливы, как это порой кажется несведущим. Это миф, – легко смеется и переменяет позу, закидывая ногу на ногу. Изящно отряхивает стрелочку брюк. Приглядывается, словно замечая там что-то неладное, опять отряхивает легким движением пальцев и поднимает лицо на следователя. Удивительная, знаете ли, метаморфоза.
Следователь молчит. Молчит. Пауза длится долго. Оба выдерживают ее. Следователь первым прерывает молчание:
– Ладно, сегодня разговор не получился.
– Как же, как же не получился? – искренне, вернее, полуискренне, вернее, деланно-искренне удивляется Федор Михайлович. – Ой, мне на совещание, – смотрит на часы и с огорчением произносит: – Опоздал. Ладно, без меня там как-нибудь. Ведь правда? – обращается к следователю с нелепым вопросом. Тот мельком взглядывает на него, подписывает какую-то бумажку и прячет ручку во внутренний карман строгого, хотя и достаточно поношенного пиджака. Прячет бумаги в нижний ящик стола и, позвякивая ключами, запирает его. Встает. Обходит стол с правой стороны. Вместе с поднявшимся и несколько суетливым Федором Михайловичем выходит в коридор. Доводит до проходной. Берет пропуск из рук Федора Михайловича. Отдает его равнодушному и прямоглядящему подтянутому солдату. Выпускает наружу и еще некоторое время смотрит вослед Федору Михайловичу.
– Ты давно не отчитывался, – говорит Федор Михайлович, стоя лицом к окну и разглядывая какое-то странное происшествие внизу, на улице, прямо под ним. Что там происходит, он схватить не может по причине сугубой сосредоточенности на разговоре. Ясно, что что-то странное. – Это мое попустительство. Завтра положишь на стол полный отчет и по времени, и по динамике. Завтра же.
Внимание Федора Михайловича привлекла женская фигура, странными образом прямо-таки перелетающая через капоты стремительно проносящихся машин. Она пересекает улицу поперек движения в самом напряженном месте. Сверху видно, как она накидывается быстрой яростной тенью на очередную машину и опускается в короткий промежуток между ней и следующей. Зрелище какой-то не то скользящей птицы, не то черного ныряющего и стремительно выпрыгивающего дельфина. Федор Михайлович повел подбородком, отмечая про себя это странное зрелище.
– Иван Сергеевич из третьей лаборатории, сам знаешь, как настроен. А он лицо влиятельное. Вли-я-тель-но-е, – с особым нажимом и расстановкой произнес Федор Михайлович, все еще следя за последними оленьими прыжками стремительной молодой женской фигуры. Бросил взгляд на руки Рената. – Ты что, руками, что ли?
– А как же иначе, Федор Михайлович? Ничего более чувствительного пока не изобретено, – он усмехнулся и посмотрел в лицо Федора Михайловича.
Федор Михайлович поморщился. Выпрямился. Снова посмотрел вниз в окно, где, как стадо уткнувшихся друг в друга в летнюю жару овец, скопилось огромное количество автомобилей. Помедлил, неловко вывернул шею, повернулся к Ренату.
– Больно?
Со времен военного и послевоенного детства, прямо-таки до позорных (для всякого взрослого и мужественного мужчины, за какового себя он все-таки держал), до обескураживающих его самого и всех окружающих обмороков, он боялся и ненавидел всяческие уколы и вроде бы неимоверно полезные прививки и спасительные инъекции. Их сгоняли неловкой толпой худеньких недокормленных зверьков к медицинскому кабинету в самом дальнем углу школьного коридора на первом этаже. Входили поодиночке. Он ждал до последнего. Проскальзывал в дверь и почти сразу утыкался в высокого и строгого врача. Старая морщинистая сестра в белом халате разворачивала его худенькой спинкой к окну и подавала врачу невидимый, но знаемый до мельчайшей своей губительной жалящей детальки и подробности шприц. Он сжимался, костенел. Бледный, с огромными слезами, нависшими на невинных серых глазах, ожидал неотвратимого. Следовал укол. Это было ужасно. Но и, как ни странно, вполне переносимо. Ничего страшного. Чуть пошатываясь и как-то криво улыбаясь, словно свалилась с плеч неимоверная глыба, выходил в уже полностью опустевший коридор. Поеживаясь на январском морозце, в одиночестве брел домой, освещаемый ярким ничего не различающим солнцем.
