– Есть чистые тела. Они и производят всю мировую работу. Они мощнее разума. Да и многократно превосходят его своей пространственной воплощенностью. Разум, собственно – это выдавленный остаток чистого тела у самплов. Ну, выражаясь языком философов, эпифеномен. Потому-то он столь яростен в своей жажде, стремлении отделаться от погруженности в нечистую плоть и зависимости от нее. Найти гармоническое состояние. Ему являются идеи заключенности в темном и непросветленном теле. Возникает идея рабства духа. В простой экстраполяции на социальные отношения все это обретает вид утопических освободительных идей. – Слова звучали весьма странно. – Но поскольку разум мало что может разглядеть, то есть зона и уровень обитания и проявления чистой телесности ему не даны в конкретном, так сказать, непосредственном восприятии, то он, естественно, трансцендирует себя в некое абстрактное состояние Высшего или Мирового разума как собственное представление о чистоте и преодолении ограниченности. Чистые же тела могут существовать в реальном формате и даже в привычном агрегатном состоянии, как частный случай своего проявления. Но поскольку они суть чистота и свобода, они не ведают разделенности времени и пространств. – Александр Константинович улыбнулся и осторожно, мягко, почти кошачьей лапкой дотронулся до Рената. Действительно, рука была абсолютно невесома, даже будто отсутствовала, хотя реально лежала на руке Рената и поглаживала ее. Ренат скосил глаза, следя эти поглаживания. Александр Константинович заметил его взгляд, но не отнял руки.
– Видишь? – слышался откуда-то издалека голос Александра Константиновича. Он указал на маленькое пятнышко на запястье правой руки Рената. Повернул к себе запястье его левой руки, где Ренат неожиданно для себя обнаружил ровно такое же пятнышко.
С застывшей улыбкой профессор поглаживал обратную нежную сторону запястья Ренатовой руки, постепенно поднимаясь выше, к трогательной, почти ранимой локтевой впадине. Касания были легки и завораживающи. Ренату почудилось прохладное набегание летней прозрачной влаги. Лежит он на мелкой отмели у Оки, по горло погрузившись в теплую прибрежную воду. Сквозь поблескивающие блики проглядывается мелкая глубинная рябь подводного желтоватого песка. Ренат погружает голову прямо по самые ноздри и пофыркивает, поглядывая вокруг. Вдали виднеются красноватые, поблекшие, не ранящие интенсивным кирпичным цветом, стены полуразрушенного монастыря. Тихо. Тепло. Прохладно. Неярко. И четыре легких, прохладных, обволакивающих, нигде не задерживающихся девических руки скользят от груди ниже к животу и, уже невидимые, но почти болезненно чувствуемые, пропадают там. Все вокруг легко и необременительно. И в то же самое время как-то томяще нечетко и ускользающе.
Лежа на полу, он оглядывался, пытаясь припомнить. Что же было? Вспомнил. Приоткрылась дверь, и заглянула Люба, крупная грудастая громогласная лаборантка из соседней лаборатории.
– Ренат, что с тобой? – подбежала и наклонилась к нему, обнажив из-под юбки огромные бледные бедра, почти касаясь его лица своей грудью. – Вижу, Машка не в себе выбегает и пулей по коридору. Обернулась, прямо страшно стало. Странная какая-то. Она что, колется? – строго, почти как пионервожатая старых добрых времен, выпрямляясь и оправляя сбившиеся кофту и юбку, спросила Люба. – Ой, Ренатик, что это? – вскрикнула, заметив огромные язвы на его запястьях.
Ренат поморщился. При взгляде на них снова почувствовал нестерпимую боль.
– Это она, Ренат! Она! – в голосе Любы почувствовались слезы.
– Да, да, она, – машинально соглашался Ренат, превозмогая жжение.
– Как же ты, бедненький! – всхлипнула Люба.
– Больноооо! – подвывал Ренат. Но негромко. Негромко. Почти про себя.
– Она же, она же, это: садистка, – испуганно выпалила Люба и оглянулась на дверь.
– Люба, ты не понимаешь. Ну, просто решительно ничего не понимаешь, – взвился Ренат.
– Хорошо, я ничего не понимаю, – сухо отвечала Люба. – Но у нормальных людей это называется садизмом, – произнесла уже открыто и почти с вызовом, почти гордясь смелости и открытости своего заявления. Лицо ее порозовело, грудь задышала прерывистей. В ее словах проглядывало нечто большее, чем просто естественная мгновенная женская жалостливая реакция и желание помочь пострадавшему и несчастному. И вправду, они были знакомы давно. И она имела определенные права на подобные как бы даже попреки. – Не знаю, – надула полные, посверкивающие в электрическом свете густо накрашенные губы, повернулась и направилась к двери. – Может, тебе это нужно, не знаю, – и вышла в коридор.
Ренат сокрушенно и как-то безвольно посмотрел ей вослед.
