Максимилиану с его страстью к закону и порядку пришла в голову злосчастная идея: попытаться самому навести порядок в этом неуравновешенном сборище. Если он внимательно и вежливо слушает всех, что бы кто ни говорил, то пусть же слушают и его! Робеспьер представил проект решения из нескольких статей, требовавших обеспечить «спокойное обсуждение с тем, чтобы каждый мог без опасения ропота предложить Собранию изложение своего мнения». Но 28 августа, когда он на трибуне обосновывал свое предложение, председатель прервал его и резко осудил предложение. В зале поднялся громкий шум и заставил Робеспьера не только замолчать, но и покинуть трибуну. Тогда загремел голос Мирабо! Великий оратор требовал предоставить депутату законное право высказаться. Робеспьер вернулся на трибуну, но болезненно обидчивый, оскорбленный и крайне взволнованный, он был ошеломлен до такой степени, что буквально физически потерял дар речи. Потрясенный и парализованный, он молча постоял на трибуне и потом ушел с нее, сопровождаемый насмешками. Это был жестокий урок. Максимилиан смог усвоить и выдержать его не только благодаря твердой вере в себя, но потому, что он встречал отнюдь не одни порицания, но, хотя и редкие и тем более ценные для него тогда знаки признания и одобрения, которые пылко выражали ему депутат из Прованса Буш, депутат Драгиньена, кюре Рокфор, не говоря уже о постоянно сближающихся с ним депутатах крайне левой.
Максимилиану еще очень далеко до того, чтобы возглавить какую-либо группу сторонников. Пожалуй, таковых вообще не существовало. Даже наиболее близкий к нему в то время среди крайних левых депутатов 33-летний адвокат Жером Петион отнюдь не был его единомышленником в полном смысле этого слова. Кстати, во времена Учредительного собрания, или Конституанты, как говорили французы, «неподкупным» называли именно Петиона, а Робеспьера — «непреклонным». После Робеспьера — он самый заметный из левых, ибо Дюбуа-Крансе, Приер из Марны, Ребелль, Саль очень активные левые патриоты, отличались слабостью в роли ораторов, а трибуна Собрания служила основной ареной борьбы. Петион же рвался на трибуну, и его приятная внешность, звонкий голос давали для этого основание. Он решался даже вступать в полемику с самим Мирабо. К сожалению, тщеславие у него преобладало над умением глубоко и смело оценивать политическую ситуацию. Ему не хватало принципиальности, хотя в избытке проявлялась склонность к компромиссу. Не случайно в дальнейшем он окажется одним из лидеров жирондистов — главных соперников Робеспьера и вообще монтаньяров.
Конечно, в конце лета 1789 года вряд ли кто мог предвидеть такую перспективу. А между тем именно тогда уже наметилось расхождение в лагере левых. Произошло это в связи с тем, что после принятия Декларации прав Учредительное собрание начинает обсуждать основные положения будущей конституции. Борьба развернулась вокруг проблем королевского вето. Получит ли король право запрещать, отклонять или задерживать законы, принятые избранным законодательным Собранием? Или же именно Собрание воплотит суверенитет народа, а король лишь возглавит подчиненную ему исполнительную власть? Революционная логика, идея народного суверенитета допускали только второй вариант, тогда как первый означал бы ликвидацию революции. Это понимали в Париже, где против вето возникло в последние дни августа движение радикальной буржуазии в Пале-Рояле. Оно потерпело неудачу, но все же повлияло на ход дискуссии о вето в Собрании.
