На другой день в Собрание явился перепуганный король, чтобы объявить о своей фактической капитуляции. Он отводит войска и возвращает Неккера. Депутаты, которые сами смертельно испугались народного восстания, встречают его бешеным восторгом. Некоторые дошли до поистине безумного энтузиазма. Один из них, по имени Блан, буквально задохнулся от волнения и тут же умер. Ну а Робеспьер, молчавший с 18 мая? Он сам дал подробный отчет о своем отношении к революции в письме к Бюиссару 17 июля, начав его такими знаменательными словами: «Происходящая революция, мой друг, за последние несколько дней сделала нас свидетелями крупнейших событий, какие человеческая история когда-либо знала».
Поразительно быстро и верно Робеспьер определяет смысл того, что произошло. И он решительно становится на сторону победителя — народа! Максимилиан искренне удовлетворен провалом «ужаснейшего заговора» королевского двора. Но одновременно он разделяет и энтузиазм («который трудно описать», — по его словам) по отношению к королю. Монархические чувства переполняют его, когда он рассказывает, как среди нескольких сотен депутатов он сопровождал 17 июля Людовика XVI в Париж. Его восхищает «величественное и прекрасное зрелище» встречи короля и народа, когда «монарху были выражены в высшей мере чувства радости и восторга». И он совершенно не чувствует всей двусмысленности, противоречивости этой встречи побежденного и победителей.
Крайне любопытно, что Робеспьер одновременно восторгается королем и разрушением Бастилии — символа и оплота королевской власти. «Я видел Бастилию, — пишет он, — меня сопровождал туда отряд гражданской милиции, силами которой была взята крепость. По выходе из Ратуши в день приезда короля, вооруженные граждане почли за удовольствие и честь эскортировать всех депутатов, которых они встречали по пути; народ провожал их восторженными криками. Каким чудесным местом стала Бастилия с тех пор, как она во власти народа и камеры ее пусты, с тех пор, как множество рабочих без устали трудятся над разрушением этого гнусного памятника тирании. Я не могу оторваться от этого места, вид которого вызывает чувство радости и сознание свободы у всех добрых граждан».
Итак, Робеспьер радуется результату восстания, бунта населения Парижа. Однако он одновременно желает, чтобы впредь этого не случалось, чтобы воцарились порядок и спокойствие. Он очень доволен, что возникла буржуазная милиция, охраняющая отныне порядок. «Замечательна не только та смелость и та быстрота, с которой жители столицы собрали бесчисленную армию, состоящую большею частью из именитых граждан; замечательно и то спокойствие, тот порядок, та безопасность, которую они повсеместно установили. Они даже для поддержания порядка послали отряды войск в те близлежащие местности, где можно было опасаться бунта. Так, они отправили охранные отряды на Монмартр и в де Понтуаз, где злоумышленники могли разграбить рынки и перехватить все припасы».
Совершенно ясно, что Робеспьер на стороне «именитых граждан», то есть буржуазии, что он против «злоумышленников», то есть голодающих рабочих, трудившихся за жалкие гроши в благотворительных мастерских Монмартра, что он одобряет меры, принятые на случай «бунта» голодных. Вообще, ни слова сочувствия жертвам голода, который и вызвал в решающей степени народное восстание 14 июля, в письме Робеспьера нет.
Теперь понятно, что, употребляя слово «народ», он имеет в виду «именитых граждан», что, называя Робеспьера демократом, это слово надо понимать не в его современном смысле, а так, как его понимал «божественный» Жан-Жак Руссо, распространявший демократию лишь на часть народа. По его мнению, это средний разряд людей, стоящих между богатыми и бедными. Последних он именовал «чернью» и писал о ней так: «В большинстве государств внутренние беспорядки порождаются отупевшею и глупою чернью, сначала раздраженною нестерпимыми обидами, а затем втайне побуждаемою к мятежу ловкими смутьянами, облеченными какою-нибудь властью, которую они стремятся расширить».
