- Вот он такие слова мне сказал, и я на всю жизнь их запомнил. - Федор Федорович, держа перед собой кусок чурчхеллы, задумался, помолчал и опять оживился. - И вы представляете, после этого он мне говорит. "Если вы, товарищ Бурдалаков, - говорит, - не против, то давайте с вами выпьем". Можете вообразить? Не против ли я! А еще говорят, мания величия. Да какая может быть мания, если он полковника спрашивает, не против ли он с ним выпить. Да я бы, если б он сказал: выпей, Бурдалаков, ведро водки, да хоть керосина, я выпил бы. Я даже и не помню, как у меня стакан с водкой оказался в руках. "Ну, - говорит он, - за что пьем?" Я набрался храбрости и говорю, глядя ему прямо в глаза: "За товарища Сталина". А он опять улыбнулся и говорит: "Ну что ж, за товарища Сталина, так за товарища Сталина, товарищ Сталин тоже не самый последний товарищ". Протянул стакан, мы чокнулись, он свою водку немного пригубил и на меня смотрит. А я, знаете ли, еще до войны в деревне научился водку пить не глотая, а прямо, вот смотрите, она самотеком идет в пищевод.
Федор Федорович долил себе вина, встал, запрокинул голову, широко открыл рот, раскрутил стакан, как крутил перед пробой вина, и стал его надо ртом наклонять. Вино крученой струей вливалось в генерала, словно через воронку, и журчало горным ручьем. Кадык при этом не двигался.
- Да! - оценила Аглая. - Это у вас получается!
- Вот и товарищ Сталин удивился. Посмотрел, как я это делаю, ну и ну, говорит, да вы прямо не Бурдалаков, а Вурдалаков. Кстати, говорит, эта ваша фамилия, откуда у вас такая?
Ну что я ему скажу? Не могу знать, говорю, товарищ Сталин. Конечно, не можете, говорит. Наверное, все-таки ваши предки какими-нибудь вурдалаками были. Но это, говорит, конечно, я в виде шутки вам говорю. Засмеялся и пошел дальше. И стал говорить что-то Коневу, но уже не про меня, а про другое. И, возможно, он про меня даже тут же забыл, но для меня-то это воспоминание до скончания дней. Уж на что я много видел больших, так сказать, людей, но Сталин - это же Сталин!
Генерал и его гостья помолчали, взволнованные: он - вновь пережитым, она - впервые услышанным.
- А вот сейчас говорят, - сказала она, желая услышать опровержение, что он будто бы был рябой.
- Чепуха! - немедленно опроверг генерал. - Откуда рябой? Почему рябой? Я бы каждому, кто такое говорит, просто не знаю что б сделал. У него было хорошее, мужественное русское лицо.
- Но он был все-таки грузинской национальности, - сочла нужным уточнить Аглая.
- Ну да, - сказал генерал, - это конечно. Но лицо было русское.
Выпили еще немного, и Федор Федорович стал показывать Аглае альбомы с фотографиями, частично выцветшими. Снимки были, в основном, обыкновенные, семейные. С женой после свадьбы. На велосипедной прогулке. На пляже. Первый сын. Сын и дочь. Трое детей. Дети маленькие. Дети большие. Патриотическая деятельность Федора Федоровича была отражена в отдельном альбоме. На первой странице фотография последнего времени во весь рост в полной военной форме, в фуражке, с лампасами и орденами. Дальше в форме и в штатском, участие во всевозможных церемониях. Выступление перед выпускниками артиллерийского училища. Встреча ветеранов на Мамаевом кургане. Вручение Федору Федоровичу ордена, грамоты, опять ордена. С маршалом Чуйковым, с маршалом Баграмяном. Встреча ветеранов 9 Мая у Большого театра. Еще раз у Большого театра. И вдруг - он с Брежневым. После рассказа о Сталине Брежнев волнения не вызвал, но все же было интересно.
- А что это вы ему вручаете? - спросила Аглая.
- Удостоверение почетного председателя нашего клуба ветеранов. А это, видите, я со знаменем этим. Не видели его развернутое? Сейчас покажу.
Он вынул знамя из чехла, развернул и прошел с ним перед Аглаей строевым шагом взад и вперед, показывая, как он приблизительно входил с ним в Берлин. Аглая попыталась, но не могла представить себе, как можно было таким образом входить в город во время тяжелого боя.
- Но ведь вы уже были командиром дивизии, - напомнила Аглая. - Вы же не могли прямо сами со знаменем...
- Да что вы говорите! - жарко возразил Федор Федорович. - Вы даже не можете себе вообразить, какой я был человек. Молодой... Ну как молодой? Когда война кончилась, мне было тридцать шесть лет, а уже дивизией командовал, меня солдаты батей звали. Но горячий я был, ой-ей-ей. Все норовил вперед выскочить. И со знаменем... А как же... А однажды в бою знаменосца ранило, и он стал падать. Я думаю, если знамя выронит, то на личный состав это как же морально подействует? И тогда я, понимаете, - он опять загорелся, задергался, - выскочил вперед, выхватил знамя и... - и стал рассказывать сцену, очень похожую на ту, что Аглая совсем недавно видела в каком-то кинофильме.
Аглая посмотрела на часы. Было около двенадцати. Она поднялась.
- Пожалуй, мне пора.
- Подождите, - остановил ее Бурдалаков.
Она посмотрела на него вопросительно.
